Камбрия — навсегда! - Коваленко Эдуардович

— Долго же не было врагов у христиан… Долго же кесари брали монету ради того, чтобы содержать христиан — овцами! Долго. Настолько, что вся правда забылась. Так я напомню. Я читала вам — когда Спасителя окружали волки с пергаментными свитками за пазухой, пытающиеся древней пылью забить молодое Слово, Он не говорил уверовавщим в Него про овец. Зато вспомнил ветхозаветную песнь Асафа! И сказал Спаситель: «Вы — Боги!» Вы — сыны Всевышнего, пел пророк. Вспомните!

Тишина. Ни гневных выкриков, ни обвинений в ереси. Поди, поспорь с той, что знает Писание наизусть, а сама — из первого поколения рождённых. И ведь всё равно — волнуется, и голос дрожит сильней, чем тогда, на башне, перед лицом врага. Сама забыла… И верно, забыла — когда пришла к людям и попробовала жить весёлой жизнью камбрийской девчонки. Или, наоборот, вспомнила? Но шепотки пойдут потом. Теперь — слушают. И жалеют, что не могут повернуть уши, подобно сиде, на проповедницу. Голос которой — как первые глотки вина, пьянит и окрыляет.

— В нас, людях, а в том числе и сидах, нет сути Творца. Мы сотворены им, не зачаты. В нас есть свобода воли — выбрать Бога, или Дьявола, или никого не выбирать, быть овцой, волком. Или попробовать подняться выше. Нам, камбрийцам, это проще. В Творце-то нет лицеприятия, и те, кто относится к пасынкам своим, как к рабам, истинно рабы Божии. А в Камбрии…

Сида замолчала, но всяк сам закончил привычную формулу: «…приёмных и родных не различают». Повисла тишина. И эту тишину разрезал суровый голос сиды. Такой же высокий, но не текущий струйкой, но скрежещущий, как скрещённые клинки.

— Не зазнавайтесь. Многое дано, многое спросится. Вспомните о кресте Господнем. Вспомните о подвиге Адриана. Под Кер-Нидом волки ворвались в овчарню. Желали овец резать — а встретили того, для кого и волки — овцы! Батюшка Адриан был богом мгновение. Мгновения хватило. Но я хочу жить! И вы, верно, тоже. Заповедано нам — любить жизнь и тела свои. Так знайте — ведро пота заменяет каплю крови. И мне это нравится. А вам?

Расходились всё в той же тишине. Было сладко и страшно. Шептаться — и то начали к утру. Но скорости — не сбавили. А вечером была ещё одна проповедь — другая, да не хуже. А потом — ещё… Войско рвалось вперёд — мили сжимались под копытами. Чудо сохранялось, но никого не удивляло. А разговоры с проезжими разносили волны слухов, странных и восхитительных, некоторые ухитрялись обогнать войско, и над ними успевали посмеяться перед ночлегом.

Никто не знал, что больше всех боится — сида. Каждый вечер прижимается к сестре и шепчет. И до Эйры доносятся отголоски бури в большой душе. Будь иной выход… Будь иной способ… Не придумала. Не нашла — а он есть, всегда есть лучший. Только измыслить некогда. Правило такое. А ведь впереди — нужно чудо. Настолько большое, что одной богине никак не управиться. Нужны ещё.

Слова сбивчивые, но понятные. Как не хватает батюшки Адриана… Вот кто умел сказать — понятно. Майни воительница и чародейка, но не проповедница. Потому нет в её словах окончательной ясности, зато есть сила. А потому — их нужно держать в себе, как бы не жглись и не просились наружу. Иначе — уныние и гибель.

— Хвикке продолжают поднимать ополчение. Много! Наверняка поднимают. Вне зависимости от победы. Их там уже — тысячи. Но если промедлим — будет больше. Хвикке больше Диведа, пока повытаскивают ленивых хозяев с хуторов… На это вся надежда: остатки конницы у них в разъездах, а все дороги сходятся ко Глостеру, так что соединятся они не вдруг… Но их может оказаться и шесть тысяч, и десять. А нас? Тут никакие укрепления не спасут, тут нужно чудо, иначе поляжем… Эйра, я жить хочу! Но я не хочу жить среди дикарей, в каких мы превратимся, если война затянется. И уж тем более — бежать на чужбину… Никто не может побеждать вечно, а отступать некуда. У меня одна надежда — пока люди не признали поражение, победа возможна. Вот мы и идём вперёд: отступать некуда, стоять на месте тоже нельзя.

И остаётся хлопать сестру по спине, говорить, что она справится. Как всегда. А самой — исполнять что поручено, точно и аккуратно. И верить в победу. Несмотря ни на что.

Если совместный рёв с Эйрой изгонял отчаяние, то беседы с Анной наполняли спокойствием, напоминали о любимом деле. Тогда, после первой проповеди, пришлось объяснять, почему работу совершает именно разум, а не человек, не бык и не речка. Пришлось подчеркнуть, что дурная работа — это или никакой работы вовсе, или переделывать, что бывает даже трудней. Довольно быстро добрались до определения коэффициента полезного дела, и понятия мощности, как способности совершать некоторое количество работы в единицу времени. И тут застряли надолго! На самом простом: на времени. Время для бриттов было вполне себе мерно — часы, стражи, дни, месяцы и годы знали все. Но было это время расплывчато. Анна Ивановна не привыкла мерить время варки зелья песочными часами или клепсидрой — ждала результат. Дни — они разные летом и зимой, и ночи тоже, а значит, и стражи, и часы. Месяцы — тоже разные. Даже годы!

Тема оказалась трудной, но очень интересной обеим. Анна решила, что вера сиды в ровный и непрерывный поток времени — свидетельство очень спокойной, склонной к созерцанию натуры. А ещё — речной сути. Вода ведь течёт ровно и непрерывно! А Немайн поняла, что в житейских, а не технических, вопросах непосредственный подход кельтов бывает куда верней…

К чуду быстрой дороги Эйлет на сей раз отношения не имела. Сидела в трёхосной колеснице — спасибо Майни, догадалась впихнуть туда нечто вроде стула и стола, да, сцепив зубы, проклинала боль в руке. Которая отвлекала, глушила нужные мысли и открывала скрипучую калитку в голову разным гадостям. Самой слабой из которых было понимание своего увечья.

При этом разум всё понимал — а что-то внутри отказывалось смириться с таким поворотом! При этом — Эйлет себя презирала, но поделать ничего не могла, — боль от гибели отца оказалась едва ли не слабее той безнадёжности, что нанесла удар перед самым отъездом. Майни как раз вручала грамоты-инструкции, граф Окта уже передал письмо для жены и продолжал сыпать дельными советами… От Эмилия она ожидала того же. Ничего сердечного, просто деловой совет — и девушка-подранок отправилась бы в путешествие печальной, но спокойной. Увы, негодяй не соизволил подождать полчаса и пощадить её чувства. Чётко повернулся к Немайн, и тремя рублеными фразами — не купец, воин! — доложил, что по окончании кампании намерен срочно отбыть в Карфаген. Как только откроется навигация. О чём-де ставит в известность и просит учесть таковое намерение в последующих планах великолепной. Так и сказал — «таковое». И даже глаз на Эйлет не скосил. А ведь её взгляды — чувствовал. И раньше, и тогда.