Лестница Якова - Людмила Улицкая

Верно ли это все? В стакане чаю пять кусков сахару. Если он действительно писатель всех жанров, то я скажу – он велик в своем жанре, только жанр его мал. Третьяков – полезный писатель, но если нужна его оценка, то я скажу – типичный второй сорт, середняцкий писатель.

Главный недостаток его (и многих других писателей) – у него нет идей собственных. Ты не можешь сказать ни одной мысли, идеи, чтобы она у читателя сейчас же вызвала имя, образ С. Т. Он растворяется в эпохе, рожден ею, учится у нее, но не обогащает ее. Берет и не дает. Для этого ему не хватает экстремизма и самоограничения.

In der Beschränkung zeigt sich ber Meister (Goethe). Я бы перевел не буквально, но точно – “В ограничении – мастерство”.

С. Т. – очеркист, скользитель по поверхности многих идей, и ничто не запоминается больше обычного.

Все это о нем, теперь – о тебе. Ты пишешь: пути и перепутья, победы и поражения, но вот он нашел что-то главное: “и путь найден” – очерки о германских писателях. Что же в них особенного? Прием значительных мелочей-деталей. Только? Очень мало. И “победа и путь” делаются неубедительными. Мотор огромной (неужели огромной?) силы вертит кофейную мельницу – единственно верно и может быть поставлено эпиграфом.

Из мелочей:

1. Неудачный образ с пианино. Если “верхняя крышка пианино как раз по росту Третьякова”, то он очень низкого роста, прямо карлик.

2. “Жест пластичен, мысль молниеобразна” (!) – как здесь не добавить:

Глаза его сияют. Лик ужасен.

Движенья быстры. Он прекрасен.

Он весь как Божия гроза…

Если бы я писал критический очерк о писателе, то я бы сделал иначе. Путь писателя – явление общественное, а не индивидуальное, и сам автор в этом случае факт второстепенный. Я бы взял какую-нибудь одну идею у автора (если у него есть идеи), взял бы ее и заглавием, и центральным содержанием очерка. Об авторе говорить (по возможности без оценок) только как о примере к данной идее.

Очерк тогда будет посвящен не писателю, а его идее, и будет иметь интерес независимо от писателя, о котором идет речь. Что за идея у этого писателя? Что в наше время “жизнь главнее литературы, писание – побочный продукт деланья”. “В начале бе Дело”, потом явилось Слово – вот его характеристика нашего времени. Каковы же дела С. Т.? Но его дела небольшие, и писание не в самой крупной шкале… и его собственная точка зрения (“литература как отходы жизни”) не выдерживает жизненной проверки, оказывается неверна, фальшива. Литература – самодовлеющая ценность.

Тогда было бы законченнее и очерк имел бы свой генеральный тезис, свое утверждение независимо от второстепенных примеров. Это те мысли, которые подсказаны твоим очерком.

И все-таки, несмотря на разные мои замечания, очерк на весьма высоком уровне. Читал вчера Н. Д. (“Наши достижения”). Ну, до чего серо, мазня. Писано не пером, а заступом, мешалкой, малярной щеткой – безобразие. Того, кто стоит рядом с тобой и написал так скучно очерк про Париж, я знаю. В одну тяжелую минуту в конце двадцатых я его кормил своими скудными крохами. Потом оказалось, что он не стоил этого.

Твой материал – лучший в номере. Если в редакции есть умные головы, они не должны выпускать такого писателя как ты. Чтение статьи было для меня прямо праздником. Пиши, пиши – без конца пиши. Держись и действуй.

Целую крепко и жму руку

с литературным приветом

с супружеским приветом

с дружеским приветом

1.8.1936

…Я получил все те открытки, которые ты послала. Продумывая нашу переписку за последнее время, понял, что разлука принесла ощутительные результаты. Скоро шесть лет мы живем врозь, и шесть лет мне недостает твоей близости и дружбы сына. Нас разлучают и километры, и годы, и какие-то малозаметные отклонения путей, и трудность взаимного понимания.

Пока это замечаю только по твоим письмам, но, может быть, ты что-нибудь заметила по моим?

Есть вопросы, на которые ты ни в коем случае не желаешь отвечать. Если я настаиваю, то получаю короткий ответ: не нервничай и терпи. Трудно жить в неведении. Я понимаю, как много усилий потребуется от нас обоих, чтобы снова найти друг друга в изменившихся людях.

Приближается день нашего свидания. Скажу прямо – меня не покидает боязнь, как пройдет эта встреча. Ты мне писала – при встрече ты найдешь и меня, и сына такими, как покинул их, и нет места тревогам. Но ничто не возвращается обратно на то же место, и я знаю, что многое изменилось, хотя и не могу в точности себе представить. Разгадываю этот грядущий ребус и прикидываю самые различные сочетания.

Твои письма, в общем, очень холодны, информационны, но в последнем письме вдруг неожиданно прозвучал упрек прежних лет. Он меня ожег. Сможем ли мы принять друг друга “с чистым сердцем”?

Генрих для меня – сфинкс, тайна, которая, когда раскроется, едва ли готовит мне радостный сюрприз.

Все это мне нужно продумать, прочувствовать и быть ко всему готовым.

Марунька, я крепко люблю тебя, мне уже много лет, но я не стыжусь повторить слова первых встреч. В наши годы уже избегаются эти слова – цитаты молодости в наших письмах уже давно не встречаются, те милые интимности, которые когда-то наполняли переписку.

…пришли непременно свою карточку. Смешные доводы у тебя – я постарела, плохо выгляжу. Я же не требую карточку молодой красавицы. Мне нужна твоя, именно твоя карточка, такая, какая ты есть. Я тоже постарел, и ровно на столько лет, на сколько ты. Пришли карточку.

Я кончаю письмо тем рефреном, который помещается всегда, но пусть на этот раз он прозвучит по-новому.

Целую крепко. Крепко и нежно так, как в те минуты, когда хотелось и удавалось переломить твое дурное настроение. Обнимаю – “по всей линии” – если ты только помнишь это слово и что оно означает. Я.

26.9.1936

Довольно трудно мне писать теперь, милый друг! Ты спрашиваешь, известно ли мне что-нибудь? Нет, неизвестно, но порядок такой, что все отбывшие срок получают здесь паспорт и бесплатный ж.д. билет куда угодно. Вероятно, так будет и со мной. Дело московской милиции – пустить меня жить в Москву или не прописать. Вероятно, не пропишут. В общем, это зависит от местных условий. Вот Герчук, мой давний приятель, живет после ссылки в Москве уже долго, а других моих знакомых не пускают. Во всяком случае, приеду на несколько дней домой и там решу, что дальше.

Никогда я еще не стоял перед таким клубком неизвестности, как теперь. Мне ничего не ясно из будущего, ни легитимационное мое состояние, ни даже мои семейные дела. Придется сделать новую инвентаризацию семейного хозяйства – что осталось и в каком положении?..

А пока мелкие предотъездные дела – купил чемодан, починил ботинки, пошил штаны, кончаю лечить зубы. Архив нужно перечитать и привести в боевой вид. Здесь шло накопление, наступает время реализации.

2.10.1936

Милый друг, сейчас окончился концерт Оборина, который я слушал по радио из Новосибирска. Наушники на длинной проволоке, и я могу передвигаться по комнате, даже ходить из угла в угол, не снимая их. Раз длинный концерт – я принимаюсь за слушание и за шитье. Весь концерт чинил штаны, память уносила в прошлое, в те далекие годы, когда я впервые слушал эти вещи. Как много печали в глубинах моего прошлого. Но не об этом хочется сейчас писать, о другом – как много было музыки в наших с тобой отношениях. Чайковский и Рахманинов познакомили, Шуман сблизил, другие художники звука соблазнили. Редкий концерт обходится без этих согревающих воспоминаний. Вчера пели “Двойника” Шуберта, сегодня Оборин играл Шуберт-Лист “Баркарола”, этюд “Охота” Листа, играл “Карнавал” Шумана. Я слушаю через Москву гастроли украинской оперы, того киевского театра, где в двенадцатом ряду галереи за тридцать копеек я получил свое музыкальное образование.

Вспоминаю с благодарностью тех людей, которые помогли пробуждению музыкальных вкусов, с грустью разбираю цепь тех случайностей, которые отвели меня от музыки. Как жаль все-таки.

Странно получилось, что в Москве я совершенно отдалился от музыки, а в Бийске снова приблизился. На этот раз всерьез и надолго, вероятно, больше уже не отойду. С трудом представляю себе, как мы с тобой входим в Большой зал Консерватории… В первый же вечер пойдем и купим билет перед входом…

16.11.1936

…выяснить некоторые важные детали. Ко дню приезда заготовь мне следующие справки:

1. справка о твоей службе;

2. справка о Гениной работе;

3. справка из домкома, что я с 1923 по 1931 год проживал там.

По приезде я подам просьбу в НКВД о разрешении мне прописаться в Москве. Возможно, что подачу я отложу до конца ноября, до принятия новой Конституции, но не уверен. Мне передавали, что готовится широкая амнистия к этому дню. Хотя я по документам освобождаюсь раньше, но будет совсем новая обстановка, которая отразится и на мне.