Мой ангел злой, моя любовь… - Марина Струк

— Это кольцо ведь ваше, верно? — настойчиво выспрашивал Владимир тогда. — Это ваше кольцо, которое вы отдали жениху. И вы станете обманывать всех и себя, панна? Станете отрицать очевидное? Сколь долго? Сколь долго мы будем сообщниками в вашем обмане?

Она только пожала плечами в ответ, как поступала всегда, желая уйти от ответа. Да и что она могла сказать ему? Говорить с ним совсем не хотела о том…

Анна подняла с ворса ковра серебряное кольцо, покрутила в пальцах, любуясь холодным блеском камней. И вспоминая, как протянула его на ладони Андрею, каким маленьким оно виделось тогда на его руке. Его глаза, когда он прижал ее к сену своим крепким телом, его губы, дарящие удивительную сладость, заставляющие потерять саму себя, забыться от его жара.

— … Отныне мы и обручены с тобой, милая моя. Обменялись же перстнями, пусть и не под сводами церковными…, - вспомнила его слова Анна, сжимая кольцо с силой в ладони. Это кольцо не будет принадлежать никому. И у нее оно тоже не должно остаться. Оно должно было быть знаком ее любви, а не напоминать ей о том, что…. Нет, этого нет! «Ах! родная, миновалось! Сердце верить отказалось!..» [335]

Анна дождалась, пока установится тишина в соседнем будуаре, прерываемая только похрапыванием Пантелеевны, которой Глаша уступила диван, расположившись на матрасе на полу. Убедилась, что те спят сладким сном, и, накинув плащ, скользнула за порог, пошла аккуратными шажками по коридору, спустилась по лестнице в вестибюль и вышла из дома, погруженного полностью в темноту в этот поздний час. Пошла к хозяйственным постройкам, к колодцу, что стоял на дворе. Там Анна перегнулась через край и долго смотрела в темную воду, в которой отражались тусклые звезды, еле видневшиеся в черноте колодца. Под плащ, наброшенный на тонкую сорочку, быстро забрался холод, но Анна совсем не чувствовала его сейчас, не обращала внимания на дрожь, бившую тело. Все происходящее ныне ей виделось каким-то странным сном. Словно она нынче поутру так и не просыпалась, так и длился ночной покой, что приносил эти видения.

А потом Анна медленно разжала ладонь, роняя кольцо с аметистами в черноту колодца, навсегда вычеркивая из памяти этот день. Тихий всплеск, и снова тишина вокруг нее. Только собаки лают в отдалении, за стенками псарни.

И снова в обратный путь. По хозяйственному двору, мимо построек и людского флигеля, мимо кухни и коптилен, через задние двери в дом и далее по широкой мраморной лестнице, минуя спящего швейцара. По темному коридору почти на ощупь к своим покоям. Показалось ли ей или действительно в темноте коридора раздавалось еще чье-то дыхание, помимо ее собственного, тяжелого и учащенного? Анна не стала вглядываться в черноту осенней ночи. Быстро нащупала ручку на дверях в своих покои и скользнула внутрь, прячась за створкой от чужого взгляда, который явственно почувствовала на себе в этот миг.

— Ох, барынька, — сказала Настасья, любимая горничная Марьи Афанасьевны, служившая ей чуть ли не с младых лет той, посвятившая своей хозяйке свою молодость, свои лучшие годы. Сказала, мешая ложечкой травы в маленьком фарфоровом чайнике, которые заварила в кухне, а после налила ароматный горячий напиток в пару, чуть подсластила по вкусу графини смородиновым вареньем. Поставила пару на поднос, чтобы подать Марье Афанасьевне в постель. Та снова мучилась бессонницей, вот и заварила ей Настасья травяного чая, чтобы нервы успокоить.

— Ох, барынька, — повторила она, поглядывая лукаво на хозяйку. — Что видала-то я нонче в коридоре-то!

— И что ты видала, Настасья? Сызнова тень какую? Аль домового углядела? — пошутила над суеверной горничной графиня, с наслаждением отпивая горячий напиток из пары. Кивнула Марии, сидевшей у постели, чтобы продолжала читать сентиментальный роман про рыцаря и его даму, написанный каким-то немцем в прошлые века, что принесла ей Анна из библиотеки Милорадово.

— Нет, барынька моя, человека живого. Просили вы, барынька, за молодицей приглядеть меня, а тут и глядеть не надоть даже! — прошептала графине Настасья, и Мария тут же напрягла слух, делая вид, что поглощена чтением.

— Что проведала? — так же тихо спросила Марья Афанасьевна, раздумывая, не услать ли прочь Марию. Но все же сделала знак Настасье продолжать. Та и зашептала громко:

— Иду, знать, с кухни, а барышня по коридору-то крадется, аки вор. А откуда может тайком идти барышня в такой час-то? Да еще с гостевой стороны-то…. С амура-то, не иначе!

Марья Афанасьевна нахмурилась, отставила на поднос пару, поманила к себе Настасью склониться ближе.

— Ты часом не пила настойки своей? Не опозналась ли? Точно барышня Анна Михайловна виделась?

— Вот вам крест святой! — перекрестилась горничная тут же. Графиня некоторое время сидела и молчала, размышляя, вспоминая, что видела ныне днем. Только голос Марии звучал в тишине комнаты в этот ночной час, и графиня вдруг обратилась к той, прерывая чтение.

— Ma chere, — и когда та подняла на нее взгляд, умолкнув тут же, продолжила после паузы. — Ne parlons pas de cela [336]. И вы будете молчать! Ради моей любви к вам, ради моего расположения и ради вашего будущего подле меня. И ради него… Никто не произнесет ни слова о том, что открылось этой ночью. Ни единого слова! Comprendez vous? [337]

— Oui, bien sûr, — ñогласилась Мария, а потом добавила, опуская взгляд, словно прятала свое огорчение от глаз графини. — Учитывая то, что было в прошлом…

— Le passé… c'est du passé [338], - пожала равнодушно плечами Марья Афанасьевна, но они обе знали, что это не так, что тени прошлого еще не забыты, что витают невидимые подле, оказывая влияние не только на настоящие дни, но и на будущие.

— Мы оба знаем, ma tantine, что есть то, что я никогда не прощу. Jamais de la vie! [339] — сказал Андрей тогда в разговоре, в котором графиня неосторожно коснулась прошлого. Они обе слышали этот ответ: одна присутствуя при той беседе, другая — тайно, притаившись у дверей. И обе знали, что он будет тверд в своем решении, что слова, произнесенные тогда, были сказаны вовсе не для красного словца.

— …есть то, что я никогда не прощу. Jamais de la vie!.. — будто сам проговорил ей в ухо ныне.

— Oui, bien sûr, — ñнова прошептала Мария, возвращаясь к чтению.

Глава 19

Все началось с одного единственного слова. «Rêve» [340]. Такое до боли знакомое слово, всколыхнувшее в памяти шквальную волну, затуманившую разум, который страстно желал обмануться, забыться, уйти от тревожной и такой печальной действительности, приносящей только боль. Острую боль. Такую, что и не вдохнуть полной грудью, не избавиться от обручей на сердце, что мешали это сделать. И Анна позволила себе обмануться. Чтобы забыть об этой боли, чтобы больше не кричала криком ее душа, а сама она не стонала бессонными ночами, не задыхалась от слез.