Князь: Зеркало Велеса. Заклинатель. Золото мертвых (сборник) - Александр Прозоров

– Хлеб в такую погоду не убрать, – недовольно поглядывал на небо боярин. – Не высохнут снопы. Погниет все в поле. Скорей бы домчаться!

Но раскисший путь отнюдь не добавлял путникам скорости. Только на девятый день они добрались Великих Лук. Уже темнело, и Василий Ярославович решил заночевать на подворье. Заодно и приказчика проверить.

Здесь все было в порядке: никого постороннего, камнеметы и припасы на месте, в амбарах – все учтено и разложено. Афанасий на все вопросы отвечал толково, не путался, глаза не прятал. Настроение после этого у боярина поднялось, и он даже выпил с приказчиком вина, не пожалев для хорошего работника дорогой мальвазии. А поутру путники увидели теплое яркое солнышко и совершенно чистое небо, словно и не поливало их дождем полную седьмицу без перерыва. Они поднялись на коней, вскоре выехали из города, перешли на рысь – и уже через два часа спешились во дворе усадьбы.

– Ну наконец-то! – встретила на крыльце своих мужчин Ольга Юрьевна. – А я уж испереживалась. Нет и нет вас, нет и нет. Уж не знала, чего и думать. – Она обняла мужа, прижавшись к нему на несколько мгновений, потом поцеловала в лоб Андрея: – Вернулся, чадо мое. Ой, а чего это ты обрился весь?

– А ты как думаешь, матушка? – хмыкнул Василий Ярославович.

– Я? – чуть отступила женщина. – Для почета, верно? Молод ведь он. Да и надела своего нет.

– Боярин Андрей Лисьин ныне имя нашего сына. По велению государя и общему боярскому одобрению в переписные листы включен он как боярин, и жалованье ему на том положено в двенадцать рублей без службы![49]

– Боярин ты мой, – опять обняла Зверева хозяйка, сняла тафью, погладила покрытую мелким ежиком голову. – Колется… Боярин…

– Вечером ради такого дела пировать указываю всем, без исключения. А коли провинности у кого – прощаю! – объявил Василий Ярославович. – Праздник у нас, молодой Лисьин боярином стал. А сейчас вели баню стопить. Неприятная ныне была дорога. Промокли все насквозь.

Вопреки обычному, за стол они с дороги не сели. А чего садиться, коли только что, почитай, завтракали? Андрей поднялся к себе, скинул епанчу, ферязь, растянулся на перине.

– Боже мой! Мягкая постель! Кажется, я уже и забыл, что это такое.

– Доброго тебе дня, Андрей Васильевич.

– Боярин Андрей Васильевич, Варенька, боярин, – поправил девушку Зверев, рывком поднялся, обнял ее и крепко поцеловал в губы. – Никак, навестить решила?

– Матушка Ольга Юрьевна постель велела застелить. Разобрана была, пока вы в отъезде…

– Ну вот, – усмехнулся Андрей. – Все в делах, в делах.

Он поднялся, нашел среди вещей сверток с платком и протянул Варе:

– Вот, это тебе.

– Ой, боярин… – ахнула она, развернув узорчатую ткань. – За что же милость такая, Андрей Васильевич?!

– Просто подарок. – Зверев опять привлек к себе девушку, стянул с ее головы платок и пригладил волосы. – Подарок.

Первый день, как обычно, практически пропал. Пара часов минуло, пока истопилась баня, еще столько же холоп и двое бояр отогревались в парилке после долгого пути, половину которого пришлось одолевать в мокрой одежде. После бани был обед, который к вечеру перешел в пышный богатый пир, завершившийся только поздно ночью.

Зато утром Андрей смог впервые за минувший месяц взять лук и пойти на берег озера к уже похожему на мочалку березовому пню. Что бы там ни говорили, будто раз полученный навык остается навсегда – но если его постоянно не подкреплять, то через годик за двести метров не то что в человека, в лошадь не попадешь.

Расстреляв по два колчана сперва с двухсот, потом с трехсот метров, молодой боярин вернулся в усадьбу, позавтракал с холопами – хозяин с хозяйкой к столу не вышли, – после чего поднялся в седло и помчался на Козютин мох.

Перед пещерой было пусто, а потому Зверев бросил поводья в малинник, вынул из сумки тряпочный сверток и смело спустился вниз.

– Здрав будь, мудрый волхв, переживший века. Долгие тебе лета, Лютобор, свиной окорок, щуку вареную с шафраном и баклажку хмельного меда. Сам, извини, не буду. Вчера пировали, так я ничего хмельного видеть не могу.

– Весел ты, смотрю, отрок, – поднял глаза на ученика колдун, который помешивал какое-то варево в стоящей на углях, маленькой глиняной плошке.

– Боярин я отныне, Лютобор. Мелочь, но приятно. А ты чего делаешь?

– Да вот, любовное зелье для одной молодухи творю.

– Зачем? Ты ведь сам меня учил, как нужно девиц и молодцов привораживать. Берешь любой напиток или еду, наговариваешь: «Лягу я, добрый молодец, помолясь, встану я, благословясь, умоюсь росою, утрусь престольною пеленою, пойду я из дверей в двери, из ворот в ворота, выйду в чисто поле, во зеленое поморье. Стану я на сырую землю, погляжу я на восточную сторонушку. Воссияло красное солнышко, припекает мхи-болота, черные грязи, сушит травы высокие, сушит ямы глубокие, сушит обрывы крутые, сушит земли ровные. Так бы припекала, присыхала девица ко мне, добру молодцу, – очи в очи, сердце в сердце, мысли в мысли. Спать бы без меня не засыпала, гулять бы без меня не загуляла, и лишь обо мне одном кручинилась, меня помнила, обо мне думу думала». Потом наговоренной пищей жертву угощаешь – и готово. Или на дым присух послать можно. Тебе-то зачем варить?

– Еду-питье из чужих рук не всякий возьмет, на дым заговор не самый надежный. Чем ближе ты к жертве своей подбираешься, тем надежнее порча выйдет. Мне добра девица от любого своего несколько волос и ногтей принесла. Считай, плоть его добыла. Я сейчас зелье сварю, а она потом на след ему выльет. Вот это надежно будет, никуда не денется.

– При чем тут порча? Ты же говорил, любовное зелье варишь!

– А ты думаешь, приворотом волю чужую ломать – это не порча?

– Если это порча, зачем же ты ее творишь, волхв?

– Просят – вот и творю, – невозмутимо ответил старик. – Всем мил не будешь. Посему тем, кто приходит, и помогаю. Отчего не одарить радостью хорошего человека, доброго гостя?

Чародей снял плошку с углей, поставил на пол рядом с очагом, со стоном распрямился:

– Ох, года мои тяжкие! Спина как затекает. Стало быть, молвишь, боярином стал? Что же, рад за тебя, чадо, рад. Честь это. Как же случилось?

– Великий князь приказал в переписные листы имя мое внести, – не удержался Андрей от хвастовства. – Князья Воротынский и Глинский храбрость мою ему сильно хвалили.

– А-а, Глинский, – покивал чародей. – Слышал, слышал. Убьют его скоро. И великого князя тоже убьют.

– Как убьют? – замер Зверев. – Кто? Когда? Почему?

Вопрос был, конечно, глупый. Понятно кто. Те же, кто и в прошлый раз переворот замышлял: бояре Шуйские и сторонники Новгорода вкупе с друзьями князя Старицкого. Может, и сам Владимир Андреевич. Ему, сказывали, уже тринадцать, а то и четырнадцать стукнуло. В таком возрасте уже начинают кое-что понимать. Но вот когда?

– Я тут на досуге опять зеркало Велеса пытал, чадо. Зело знать хотелось, к чему старания твои привели. Вот и углядел я, как зимой грядущей пожар сильный в Москве случится. После напасти сей всех родичей великого князя в бедах обвинят, князей Глинских. Вот и пойдут их убивать по всей Москве. Опосля за город, к самому государю, толпа пойдет. Захотят и тех его друзей побить, что при дворе служат. Мальчик сей, что Русью правит, с отвагою немалой за родичей заступится – посему толпа его вместе с дворней и растерзает.

– И на стол великокняжеский опять Владимир Старицкий сядет, – зло сплюнул Андрей. – Получается, я зря старался, да? Так это и будет вечно раз за разом повторяться, пока Шуйские не добьются своего?

– Отчего же? – удивился колдун. – Остановить покушения сии не сложно. Кабы у государя сын имелся, наследник, тако пропал бы и смысл на жизнь его посягать.

– Это верно, – согласился Зверев. – Я как-то не подумал. Будет сын – тогда и трон в случае кончины Ивана к нему переходить будет, а не к брату двоюродному. Шуйские при этом любым макаром в стороне останутся. Вот и перестанут воду мутить. Да только как я великому князю сына сделаю?

– Есть способ… – закудахтал чародей. – Однако же, мыслю, не поблагодарит тебя государь за такое. Он лучше сам управится. Ну да то дело не мое. У меня для тебя иная весточка имеется. Кажется, нашел я ошибку свою в чарах, которыми тебя назад, в мир твой посылал. Понимаю, отчего назад ты все время возвертаешься. Я ведь у тебя, чадо, лишь душу сюда забирал. А назад всю плоть отправляю. Вот и не находит она там места. Коли не раздумал ты, то в полнолуние могу душу твою из тела вытянуть и в твой мир послать. Найдет, мыслю, плоть нужную. Так ты к себе и вернешься. Правда, до полнолуния еще двадцать дней осталось. Обождать надобно.

– А если получится? – покусывая губу, спросил Зверев.

– Что?

– Если получится мне обратно в будущее вернуться, то Ивана, значит, убьют?