Среди красных вождей - Георгий Соломон (Исецкий)

— Ну, да я не хочу вас заставлять, Ипполит Николаевич, — сказал я. — Но посоветуйте, кого назначить?

— А почему бы вам не назначить Юзбашева? — предложил Маковецкий. — Ведь он все равно зря болтается… Право, возьмите его на затычку… Вы все равно не дадите ему самостоятельной роли…

Я должен остановиться ненадолго на этом кандидате, потому что он впоследствии был назначен торгпредом в Ригу. Павел Артемьевич Юзбашев был инженером путей сообщения, человек лет около 40, старый большевик. Я мельком встречал его еще в Москве, где он состоял, или, вернее, числился, заместителем Рыкова по должности председателя Чрезвычайной комиссии по снабжению Красной армии. Он иногда являлся ко мне с поручениями от Рыкова. Неумный, но хитрый, он был себе на уме и большой хвастун. Ничтожный характер даваемых ему поручений, для исполнения которых годился простой служащий, ясно говорил о том, что Рыков не дает ему никакой роли и не знает, куда его ткнуть. Потом он как-то внезапно исчез из Москвы. Я им не интересовался. Но злой рок уготовил мне еще встречу с ним.

По дороге в Ревель я остановился в Петербурге. С моим вагоном вышло небольшое недоразумение, которое разрешить мог только политический комиссар ж.д., к которому я и должен был обратиться. Комиссаром оказался Юзбашев. Он был сперва очень важен, но, узнав о моем назначении, переменил тон, забегал, исполнил все, что мне было нужно, и взял с меня обещание, что по окончании моих дел в городе я приду к нему вечером на чашку чаю. Когда я пришел, он встретил меня как лучшего друга. Он представил меня своей жене и чуть не силком заставил меня ужинать, причем подчеркнул, что этот ужин был «специально» для меня приготовлен. И вот, угощая меня, он обратился ко мне с просьбой взять его к себе на службу на какую угодно должность. Он жаловался на свое положение. Конечно, эта просьба, предъявленная при такой обстановке, не могла не произвести на меня тяжелого впечатления. Тем не менее я ему ничего определенного не обещал.

— Мне трудно вам что-нибудь обещать, Павел Артемьевич, — сказал я, — так как у меня дело чисто коммерческое, вы же с коммерцией совершенно незнакомы…

Тогда он стал просить не говорить ему окончательно нет, что он не гонится за высокой должностью, пусть будет хоть какая-нибудь, лишь бы уехать за границу и прочее. В конце концов, чтобы отделаться от него, я обещал ему подумать об его желании и, если у меня по приезде в Ревель окажется что-нибудь подходящее для него, уведомить его. Дальнейшее покажет, как в советской России люди, обладающие достаточной эластичностью, умеют преуспевать. Прошло довольно много времени. Занятый навалившимися на меня делами, я совершенно забыл о Юзбашеве, как вдруг получаю телеграмму от Лежавы:

«Ко мне явился Юзбашев, который уверяет, что вы обещали ему место вашего помощника и заместителя, и просит командировать его к вам. Сообщите, правда ли это и желаете ли вы его назначения. Лежава».

Дня через два-три я ответил Лежаве, что никаких обещаний не давал Юзбашеву, кроме обещания подумать, что, мало зная его, не считаю его подходящим не только на должность моего помощника, но и вообще ни на какую бы то ни было должность у меня. Не считая этого дела спешным, я послал свой ответ почтой с курьером. Прошло еще два-три дня, и, к моему удивлению, появился Юзбашев вместе с женой. Он представил мне удостоверение, в котором стояло, что по моему «требованию» он командирован ко мне в качестве помощника. Пришлось только развести руками… Я заявил ему, что возмущен его бесцеремонностью и немедленно же откомандирую его и сообщу в центр об его проделке. Он начал молить оставить его при себе хотя бы в качестве писца, что он будет учиться, что он просит из-за своей жены, и он по-настоящему плакал и утирал грязным платком слезы.

— Да как вы это устроили? — спросил я его.

— После вашего отъезда, не получая от вас известий, я через месяц обратился к Лежаве, сказав ему, что вы обещали подумать о моем назначении. Он меня спросил: «А о каком месте шла речь?» Ну, тут извините, Георгий Александрович, я позволил себе сказать, что о месте вашего помощника… Простите, не гоните меня, не разоблачайте, умоляю вас именем моей жены… Ведь я буду конченым человеком, если в Москве узнают обо всем этом… суд… тюрьма, — рыдал он.

У него был такой жалкий вид, одет он был в рваную солдатскую шинель, все время плакал… Три дня продолжались эти мольбы и слезы… Он натравил на меня еще и Маковецкого, человека очень доброго… В конце концов я не выдержал и оставил его у себя. Но я не давал ему никакого назначения. Иногда я пользовался им, командируя его на приемки, но отнюдь не считал его своим помощником, и, хотя он впоследствии, как и следовало ожидать, обнаглев, несколько раз приступал с просьбами выдать ему доверенность на право подписи и пр., я ему очень определенно в этом отказывал.

И вот Маковецкий напомнил мне об этом бездельнике, болтавшемся без дела в качестве какого-то «чиновника особых поручений». Конечно, он совершенно не подходил к ответственной должности заведующего коммерческим отделом. Но я вообще решил, что эту должность по существу буду нести я лично и что формальному заведующему Этим отделом я не предоставлю никакой ответственной роли, ибо в сущности мне нужен был просто регистратор или секретарь, который мог бы написать по моему указанию несложные письма и трафаретные ответы… и быть на побегушках, словом, именно, человек «на затычку». На эту роль Юзбашев годился, и я назначил его. Покойный Маковецкий, зная мое отношение к нему, в разговорах со мной называл его «зауряд заведующий»…

Это было начало карьеры Юзбашева. В дальнейшем он, по-видимому сойдясь с Литвиновым, заменившим меня в Ревеле, был назначен торгпредом в Ригу. Затем я потерял его из вида.

XXVIII

Выше я упомянул, как печально окончилась ревизия Никитина и что я командировал в Москву главного бухгалтера П. П. Ногина для личного доклада и для энергичного требования настоящей ревизии дел и отчетности Гуковского.

Ногин возвратился и сообщил мне, что добился назначения серьезной ревизии и что настоящие ревизоры во главе с членом коллегии Рабоче-крестьянской инспекции выезжают на днях.

И действительно, дня через три-четыре приехала ревизионная комиссия, во главе которой стоял член коллегии Р.-к. инспекции товарищ Якубов, человек самостоятельный и вполне честный. Он первым долгом отправился к Гуковскому и после долгой беседы с ним пришел ко мне страшно возмущенный: он убедился, что все, что ему в Москве рассказывал Ногин, подтвердилось, и даже с лихвой. Он убедился, что Гуковский тщательно старается скрыть какие-то концы. Он сам своими глазами увидал, что письменный стол Гуковского набит деньгами в разных валютах и что Гуковский лично производит валютно-разменные операции, как я выше говорил, по одному ему известному курсу, не ведя по этому делу никакой отчетности. Он убедился, что у Гуковского не велось бухгалтерии и что поэтому он не мог дать мне итогов, с которых я мог бы продолжать мою отчетность, почему я и должен был начать ее, так сказать, с нуля.