Сантрелья - Тамара Вепрецкая

— Не бери на себя слишком много, — успокоила я его. — Сейчас все хорошо так, как есть. А что было, и кто какую роль играл, теперь не важно.

Игорь часто появлялся в моем доме, по-прежнему помогал мне во многом. Но в свою жизнь и в свою душу я его ни в какую не пускала.

И еще одного человека я упорно не желала пускать в свою жизнь и всячески избегала лишнего общения с ним. Владимир Рахманов слишком напоминал мне Святогора. И дело не только во внешнем сходстве. Просто, он невольно ассоциировался со своим предком и вызывал в моей памяти события, которые я усиленно пыталась забыть.

Однако, Рахманов вошел в жизнь моих родственников. Его часто приглашали к себе мои родители. Он постоянно общался с Николаем. Вместе они всерьез планировали его участие в экспедиции в качестве кинокорреспондента. И невольно я иногда встречала его у родителей или брата. Через сына Владимир передавал мне кассеты со своими фильмами, которые я сама же просила посмотреть. И я звонила ему, чтобы выразить благодарность и обменяться впечатлениями.

Обычно после таких бесед я начинала ковыряться в собственных ощущениях и ловила себя на мысли, что, подобно тому, как манила к себе Святогора похожая на меня Звенислава, притягивал меня Владимир. Я внушала себе, что никто мне не заменит моего древнего друга. Тем более не стоит увлекаться человеком семейным, отцом моего студента. Я гнала от себя прочь этот сон, ставший явью, в котором Святогор приснился мне в современном одеянии. И в борьбе с этим реальным человеком, дабы не допустить даже мыслей о нем, я хваталась за рукопись и изводила себя воспоминаниями об утраченном.

Март выдался тяжелым. Я совершенно погрязла в занятиях, наверстывая пропущенные осенью два месяца. Я, как проклятая, готовилась к лекциям, и читала их студентам все дни напролет, теряя голос. Целый месяц я практически ни с кем не виделась, не могла даже выбраться к родителям, а с Колей простилась, забежав к ним накануне отъезда ровно на час. Я ужасно уставала, а ночью падала и засыпала без сновидений. Я с радостью приветствовала подобную усталость, ибо она лишала меня возможности копаться в собственных чувствах.

Однажды, в конце марта, я брела по грязному серо-коричневому месиву из снега, песка, соли и воды, с трудом волоча ноги. Мокрый снег слепил глаза, затмевая день. Морозная сырость пробирала до мозга костей. Из-за снега я практически не в состоянии была поднять взгляд, и непролазная жижа под ногами, единственная картина, доступная моему взору, не добавляла оптимизма. Только одна мысль занимала меня: добраться поскорее домой. Я освободилась пораньше в тот день, потому что студентов сняли с занятий на спектакль. И теперь я предвкушала отдых дома с ногами на диване, чашкой горячего чаю и совершенно ненаучной книжкой в руках.

В толпе я с кем-то столкнулась и, бросив на ходу вежливое извинение, ринулась дальше, с опущенной головой, наперекор стихии. Кто-то преградил мне путь. Я подняла глаза и обожглась о взгляд до боли знакомых зеленых глаз. Я на секунду потеряла ощущение реальности, чувствуя лишь, как тепло разливается по моей замерзшей душе. Но я быстро спустилась с небес. Передо мной стоял Рахманов.

— Елена Андреевна, здравствуйте! — он широко улыбался. — Еле догнал вас. Вы спешите?

— Спешу добраться до метро и домой, — призналась я. — Очень уж неприятная погода.

— Я на машине. Увидел вас и остановился. Давайте я отвезу вас.

— Что вы, не стоит, — отнекивалась я. — Вот уже метро рядом. А там…

— А там — вам еще пятнадцать минут ковылять по такому паркету. Пойдемте, не стесняйтесь, — настаивал он.

Он взял меня за руку, как когда-то делал Святогор, повел к машине и устроил на переднем сидении. В машине было тепло и, конечно же, сухо. Приемник наигрывал душевные мелодии. И я разомлела и потеряла бдительность.

— Вы ведь ни разу у меня не были. Мой дом отсюда совсем недалеко, — произнес Рахманов, когда мы тронулись.

Я испугалась и напряглась, представляя, как он, с какой-то стати, приводит меня в свой дом, где жена поит меня чаем, а сын, мой студент, недоумевает, зачем это отец привел его преподавателя.

— Давайте заедем ко мне, я напою вас отменным чаем. Я давно собирался поговорить с вами. А потом я отвезу вас домой, а?

Я молчала, съежившись от страха. Проще всего сослаться на занятость и неотложные дела. И я уже открыла рот, чтобы озвучить эту мысль.

— А знаете что? Я же могу показать вам оригинал рукописи Святогора. Она сейчас хранится у меня. Отец, узнав о ваших приключениях, решил, что уже пора передать ее мне, раз я стал каким-то образом причастен к этой истории, — уговаривал Владимир. — Кстати, Николай уже бывал у меня. Теперь ваша очередь.

— Это неудобно, — собралась я, наконец, с мыслями. — Врываться без приглашения в дом, нарушать какие-то семейные планы.

Он рассмеялся:

— Так я же приглашаю вас!

И я сдалась. Корила себя за слабость, но, согласившись, уже не отважилась идти на попятную. Так я оказалась в доме у человека, которого боялась узнать ближе, оберегая свое едва достигнутое и очень шаткое душевное равновесие. Ни жены, ни сына дома не оказалось.

Рахманов провел меня в комнату, походившую на гостиную, устроил на мягком, уютном кресле и, извинившись, ушел хлопотать о чае. От моего предложения чем-нибудь помочь он наотрез отказался. Оставшись одна, я стала осматриваться, изучая интерьер. Стены были украшены разномастными картинками — вероятно, сувенирами, привезенными из многочисленных поездок. Самое большое впечатление на меня произвела миниатюра с изображением Церкви Покрова на Нерли весной во время половодья. Залюбовалась я папирусом, сюжет которого был посвящен семейству мятежного фараона Эхнатона /*Фараон Эхнатон (Аменхотеп IV), живший приблизительно в XV–XIV вв. до н. э., восстал против жрецов бога Амона и попытался заменить поклонение многим египетским богам единобожием — верой в бога Атона/, купающегося в ласковых солнечных лучах. На другой стене висело несколько фотографий: три портрета Алеши в разном возрасте, портретный снимок самого Владимира, фотография съемочной группы во главе со своим режиссером на фоне Новгородской Софии. Последняя фотография запечатлела счастливую молодую пару в одежде пятидесятых годов — вероятно, родителей Рахманова. На комоде мое внимание привлекла необычная композиция — на круглом толстом срезе какого-то дерева полукругом расположились деревянные идолы. С подносом в дверях появился Владимир и, заметив, как я пристально разглядывала истуканов, улыбнулся:

— Это отец мой сам вырезал из дерева. Я уже, кажется, упоминал о его увлечении русским язычеством. Это его подарок.

Он водрузил поднос на журнальный столик.

— Вот теперь распоряжайтесь, а я еще покину вас на мгновенье.

Он вернулся через пару минут с большой пластиковой коробкой, которую торжественно положил ко мне на колени и открыл. Я затаила дыхание. Я всегда ощущала неизъяснимый восторг, когда соприкасалась с древностью. Но, казалось бы, два месяца я только и делала, что терлась о древность, ставшую для меня практически буднями, и можно было бы устать от обилия восторга. Пожалуй, сейчас сердце екнуло в груди не от встречи с тайнами давно ушедших веков, а оттого, что эти листы арабской бумаги и пергамента хранили память о прикосновении рук Святогора. Это сближало меня со старинным манускриптом. В самом глубоком тайнике своей души я берегла воспоминание о ласковых сильных руках своего возлюбленного. Различало нас лишь то, что документ намного позже меня простился со своим автором. Но в этом же состоял и парадокс: да, манускрипт намного дольше находился со своим автором, однако, прошла уже тысяча лет, как они расстались. Я же простилась со Святогором даже еще до его написания, а разлучились мы всего четыре месяца назад.

Я очень осторожно перелистывала драгоценные страницы, ничего не понимая в древних письменах ни на одном из языков, но черпая силы в невидимой одухотворенности рукописи. Рахманов наблюдал за мной: я чувствовала на себе его внимательный взгляд.

— Я рассказывал о ваших с Николаем приключениях своему отцу, главному хранителю рукописи, — заговорил вдруг Владимир. — Он очень заинтересовался и сказал, что вся тысячелетняя череда поколений привыкла верить автору этого жизнеописания, и поэтому он нисколько не удивляется тому, что произошло с вами. Именно эти события и мое участие в них побудили отца передать мне рукопись уже сейчас. И сегодня важный день, потому что отец давно настаивал на том, чтобы я показал оригинал рукописи вам. Особенно вам!

Я была чрезвычайно тронута этим и смущенно кивнула, не найдя, что ответить. Несколько минут мы молча отогревались чаем. Наконец, Владимир снова нарушил молчание:

— Лена, мы редко видимся с вами. У меня даже сложилось впечатление, что вы избегаете меня.