Хищное утро (СИ) - Юля Тихая

голове всё путалось, и я механически обводила контуры зданий на схеме, размечая стрелками движение созданий.

К восьми часам вечера пожар потушили, но шесть кварталов остались обесточены, а здание пассажа безнадёжно разрушено. В город приехали младшие Бишиги и забрали у меня контроль над горгульями. Начальник порта, взмокший и, кажется, поседевший, доложил ситуацию на берегу.

Наконец, баржу удалось кое-как сцепить с буксиром, отвести от берега и поставить на якорь.

Когда последнее зеркало замолчало, я добрую минуту сидела, сгорбившись над столом и пытаясь унять сердце. Я не подняла головы, когда скрипнула дверь, — и даже когда Ёши мягко положил руки на мои плечи, аккуратно проминая основание шеи.

— Один погибший, — сказал Ёши, без слов поняв, что я спрошу. — Ещё двоих вытащили котики, обморожения, прогнозов ещё нет.

— Котики?

— Морской зверинец в соседней бухте.

Я кивнула механически.

За окном стемнело, — непроглядная чернота. В моём кабинете не горел верхний свет, только злая настольная лампа, бликующая в замолкших зеркалах и больно бьющая в глаза. Из коридора доносился голос бабушки; слов я разобрать не смогла.

— Всё перенаправили в порт при рыбзаводе.

Я снова кивнула. Это было ясно: на острове Бишиг было всего два порта, способных принять хоть сколько-нибудь крупные суда. Удастся ли поднять платформу, и есть ли в этом хоть какой-нибудь смысл?

Если бы мы отстроили грузовой дебаркадер раньше… но откуда мне было взять на него деньги пусть даже и в прошлом году, когда добрую треть общего бюджета сожрала железная дорога? Должна ли я была решить, что порт важнее? Но трасса собирала на себе ужасное количество аварий, а автомобильный парк с годами не молодел и не становился безопаснее; мы выгрызали деньги из контрактов, резали расходы, продали облигации и взяли крупный, почти неподъёмный для Рода займ, чтобы купить поезд и обновить железнодорожное полотно. Что было бы зимой, если бы не это?

Мы рассчитывали, что порт протянет до будущего ремонта, этим летом или следующим. Нагрузка на него не так велика. Кто же знал, что будет так холодно? Кто же знал, что…

Один погибший. Для двоедушников это, должно быть, так — пустые помехи. Даже мы, колдуны, в Огице принимаем смерть легче. Но остров… острова умирают. Люди уезжают с островов, наша кровь краснеет и жижеет, и после такой беды мы получим снова пачку выездных бумаг.

В спокойные времена легко представлять, как однажды станет замечательно: мы разовьём оранжерейное хозяйство, запустим вторую линию на консервном заводе и откроем курорт в бухте с белым песком. Мы уже обновили электростанцию и подняли немного ставку оплаты для резидентов, и доля контрактов на горгулий в годовом бюджете наконец-то упала ниже пятнадцати процентов. Иногда даже сметы присылали оптимистичные; и вот теперь — авария.

Что я могла сделать? Что я должна была сделать?

Что-то хрустко обломилось внутри: должно быть, схлынул адреналин, и вся моя собранность разлетелась в щепки. Я уронила лицо в ладони, а Ёши вдруг сказал:

— Сними кольчугу? Помну тебе плечи.

Руки подрагивали, и я не сразу смогла выпутаться из металлических колец. Ёши расстегнул верхние пуговицы рубашки, стянул ворот с плеч, щёлкнул лампой, погрузив нас в темноту.

У него были тёплые, чуть шершавые руки; он шевелил меня как хотел и не слишком стеснялся сделать больно. И я обмякла, как тряпочная. Глаза пекло, шея ссохлась в сплошной монолит.

— Это моя вина, — тихо сказала я.

И прикрыла глаза.

Я знала: он мог бы со мной спорить. Мы с ним разговаривали как-то про долги, вину и ответственность, взаимно удивляясь тому, в насколько разных вселенных живём. И я готова была вцепиться зубами и когтями в свою правду.

Но Ёши не спорил.

Ёши рассказывал про художника, который выдувал из стекла летающих рыб. Он жил среди лунных, через поверенного давал выставки в столице, его работы продавались за бешеные деньги, — вот только рыбы его не были похожи на рыб. Он никогда их вообще толком не видел, как не видел моря и много чего ещё. Но какие то были рыбы!.. Как блестела на солнце их чешуя!.. Какими живыми были их глаза!..

Не знаю, чего Ёши добивался всем этим, но я так и уснула там, в кресле, и мне снились не трупы и не корабли, — только прекрасные рыбы, играющие в толще света.

lxvii

Следующий день был длинным и ужасно сложным, и последним тяжелейшим аккордом в нём была беседа с вдовой погибшего. Я выдавила из себя правильные, участливые слова, я обещала ей поддержку, а она смотрела мимо чёрными провалами глаз и молчала.

Её мучил этот разговор. И сказала она всего одну фразу:

— Я не стану вас благодарить.

А потом потушила зеркало.

Я с силой растёрла лицо, спустилась во двор и скурила четыре сигареты подряд.

— Приходи ко мне, — прожурчала Мирчелла, глядя на меня сочувственно, — мы можем спеть с тобой о любви.

— О Тьма! — Меридит закатила глаза. — Как может, как только может достойная дочь Рода Бишиг быть такой легкомысленной! Я запрещаю тебе являться Пенни. Ты совсем испортишь девочку.

— Ситуация очень непростая, — согласно кивнула Урсула. — Нужно как можно скорее…

К счастью, хотя бы Бернарда не было видно: я бы не выдержала сейчас, наверное, новой лекции о туберкулёзе.

Бульдог привстал на задние лапы, вытянулся и уткнулся носом в раскрытую ладонь. Я погладила холодную голову, почесала за сварочным швом, запустила пальцы в горящие силой чары. Они сплелись в сплошной клубок из тысяч знаков: кластеры и подсистемы, нити взаимосвязей, ядро искусственной «памяти», свёрнутой в мембранную спираль. Нашла кусок, отвечающий за движения морды; присела на корточки — и принялась доплетать в него новые описания, собирая Бульдогу умение угрожающе щерить капкан-пасть.

Чары всегда меня успокаивали.

Я так увлеклась, что заметила Ёши только тогда, когда моих рук коснулись обласканные ветром ткани халатов: он стоял на крыльце, сжимая в руке объёмный бумажный пакет с синим штампом какой-то незнакомой мне компании.

Поймав мой взгляд, Ёши отсалютовал мне этим пакетом и кивнул в сторону дома.

— Пойдёшь со мной?

— Что это?

— Бомбочки для ванны.

Наверное, лицо у меня сделалось очень глупое. Ёши смотрел на меня, как обычно, очень серьёзно и невозмутимо, и только на самом дне его глаз плескались смешинки.

Бомбочки. Для ванны. Какие, право слово, глупости!..

Меридит сунула в пакет свой длинный нос, сморщила его гадливо, поджала губы, — и даже садовый ручей и забота о «достойном впечатлении» были, кажется, забыты:

— Ты же взрослая женщина, Пенни! А не