Ликуя и скорбя - Федор Шахмагонов

Тайное не может вечно оставаться тайным. От греков при князе Игоре русы узнали тайну греческого огня, Всеволод Большое Гнездо вооружился шереширами, отец Дмитрия вспомнил о них, Дмитрий пришел с ними под Тверь.

Из десяти больших пороков поднялись десять стрел. Стрелы превратились в огненные полосы. Они забирали выше и выше. Вот они уже над стенами города. Еще вспышка, и огненные клинья пали на город.

Откатились большие пороки Москвы, отошла, пятясь, фаланга, пророкотали бубны, и вся пешая рать, повернувшись на месте, пошла от стен. Город загорелся. Тверичане гасили пожары, московские ратники замкнули острог. Ни пешему, ни конному, ни ползком, ни темной ночью не пробраться.

День и ночь не смыкали глаз тверские сторожа на башнях, выглядывали, когда же появится Ольгердово войско. Ждал с не меньшим нетерпением Ольгерда и Дмитрий, ждали подручные князья, желая получить славу победителей над великим литовским воеводой. Воинское искусство и воинская мудрость на то и даны, чтобы избежать поражения. Ольгерд, узнав, какую собрал силу Дмитрий, повернул от Твери, не дойдя до города одного перехода.

— Пора брать город! — сказал Боброк, получив весть, что Ольгерд бежит на рысях в Литву.

— Пора! — согласился Дмитрий.

Первым делом отвели воду из рва. Два дня метали в город камни, землю, бревна. В нескольких местах засыпали ров доверху. На четвертый день ударили шереширами. Огненные хвосты опоясали небо. Загорелись стены, башни, поползли пожары в разных концах города. Поднялись к верхней стрельнице башни тверские бояре, торговые гости и владыка тверской Ефимий.

— Шли послов, князь! Город не удержать!

Михаил спросил владыку:

— Что хочет Дмитрий?

Владыка ответил:

— То неведомо!

— Поди и узнай! — молвил князь.

— Нет, князь! — твердо ответил Ефимий.— Принимал ярлык на великое княжение владимирское, не спросил меня! И не мне спрашивать, чего от тебя хочет Дмитрий! Иди сам!

Михаил взглянул на бояр. С ними хаживал разорять московские волости, их обрадовал Некомат ярлыком от Мамая. Ныне безрадостны, молчаливы, хмуры, обступили полкругом, теснятся в башне. Так-то вот и кучковичи обступили однажды Андрея Боголюбского.

Михаил осторожно спросил:

— Кто пойдет к Дмитрию?

— Тебе, князь, одному идти! — раздался голос боярина. Не разглядеть в темноте говорившего.

— Голову мою отдаете?

— Твоя голова,— ответил за бояр владыка,— не Тверь! Многие князья княжили в Твери, князей тех нет, а Тверь стоит. Дед твой потому и причислен к лику святых, что прозакладывал голову за Тверь.

— Я не хочу быть святым! Не святой я, а воитель!

— Нет у тебя силы бороться с Москвой! Покорись! — настаивал владыка.

Бояре сдвигались полукругом.

На башне над Тмахскими воротами затрубили трубы, взошел владыка на край башни и водрузил крест. Его фигура то пропадала в черной мгле, то вновь возникала, когда ветер рассеивал дым. Трубам с башни ответили трубы в московском стане. В городе ударили колокола. Над острогом против Тмахских ворот воздвиг крест митрополит Алексей. Из Тмахских ворот вышел князь Михаил. Один. Ратники пропустили князя к кресту. Михаил опустился на колено, митрополит осенил его крестным знамением.

— Еще раз отдаюсь, отче, под твою руку! — молвил Михаил.— Обиду забываю, не обидь вдругорядь!

— Не тебе, князь, обиды поминать! С чего начато, к тому приведено! А крови и слез пролито?

Михаил не отвечал. Побит. Голова поникла. Что на силу ответишь, когда нет своей силы.

— Готов ли к смирению, сын мой? — спросил митрополит.— По твоему слову все решится! Без тебя город по моему слову откроет ворота.

— Откроет! — согласился Михаил.

— В смирении оставаться тебе удельным князем, не в смирении — приговорено дать тебе путь чист изгоем!

— Дмитрий требует моей головы? — спросил Михаил.

— То ложь, князь! То льстивые речи переметчика Ивана Вельяминова. Руси нужна твоя голова! Но покорная велению божьему и государеву.

Михаил не вытерпел.

— Кто ж государь?

— Государь тот, кто могуч среди равных. То установлено от века, и не тебе оспорить, князь! Быть тебе братом молодшим Дмитрию Ивановичу, великому князю всея Руси.

— Жестоки твои слова, отче!

— Не по словам дела сделаны, а слова по делам произнесены! Готов ли?

— Сердцем не готов, разумом деваться некуда!

— Разум не помутился бы! Идем!

Новгородцы столпились у холма возле Дмитрия Ивановича. Памятливы на обиды. Кричали Дмитрию:

— Босым! Пусть босым стоит перед тобой и перед нами, как стояли наши тысяцкие перед князем Симеоном.

Дмитрий однажды ожегся, ведал, что сам ожесточил Михаила. Не надо было хватать его в Москве и сажать на Гавшин двор. Михаил тож Всеволодово племя. Босым заставить, так лучше убить, а убивать зачем же, не для того собрана сила всей Руси, а чтобы и он, поверженный, встал в один ряд перед супостатом, более сильным и страшным.

Босым не заставил, но с коня навстречу не сошел. Пришлось великому князю тверскому подойти к стремени князя московского. Означал сей знак, что признает себя великий князь тверской молодшим братом великого князя московского. Суздаль, потом Рязань, ныне и Тверь. Простерла Москва руки на их плечи.

— Ты пришел, Дмитрий, на Тверь, скажи, чего желаешь? — выдавил из себя Михаил.

— Скажи ты, тверской князь, перед съездом Всех князей, чего ты желаешь? — возвысил голос Дмитрий.

— Признаю себя братом молодшим, отдаюсь по всей твоей воле!

Бояре Андрей Кобыла да сын его Федор Андреевич Кошка, да дьяк посольский, юный боярин Тютчев, распахнули княжеский шатер, зазывая Михаила к сколоченному из дубовых досок столу. Первым в шатер вошел Михаил, за ним Дмитрий. После них митрополит. На столе свиток грамоты, составленной думными боярами Андреем Кобылой, Федором Кошкой и дьяком Тютчевым.

— Читай, князь, и подписывай! — молвил Дмитрий.

— Читайте! — бросил Михаил боярам.

Тютчев взял грамоту и звонким голосом начал:

— «Грамота великого князя Дмитрия Ивановича великому князю Михаилу Александровичу».

Отметил для себя Михаил, что поставил Дмитрий себя вровень, не понудил признать его государем всея Руси, как того требовал митрополит.

Тютчев читал:

— «По благословению отца нашего Алексея, митрополита всея Руси, на сем, брат молодший, князь великий Михаил Александрович, целует ко мне крест, к брату старейшему, князю великому Дмитрию Ивановичу, и к моему брату, князю Владимиру Андреевичу, и к нашей вотчине к Великому Новгороду, и за своих детей, и за своих братчанинов. Иметь тебе меня себе братом старейшим, а князя Владимира, брата моего, братом».