Сталин – Аллилуевы. Хроника одной семьи - Владимир Аллилуев

Вторая особенность — многовековая отстраненность российского общества от процесса управления. Интересные суждения на эту тему содержатся в книге Ю.В. Емельянова "Заметки о Бухарине", 1989.

Все реформы, которые разрабатывались в России, делались келейно, верхушечно, без активного привлечения российской общественной мысли, которая вынужденно пробавлялась либо в чисто практических "малых делах", либо на пути крайнего радикализма. Причем российский радикализм вел к самым жестоким формам борьбы, включая индивидуальный террор. Партия "эсеров", которая считала террор в качестве своего практического метода, надо сказать, пользовалась достаточно широким успехом в кругах российского общества. Напомним, что на выборах в Учредительное собрание в ноябре 1917 года она получила 38 процентов голосов, обогнав все другие партии.

Естественно, что РСДРП, действовавшая не в вакууме, испытывала на себе определенное влияние крайних форм нигилистической и террористической идеологии. И, как показала жизнь, эта идеология оказалась живучей, ее проявления мы наблюдаем и в наши дни. Но это только одна сторона проблемы. Неразвитость демократических традиций в условиях короткого буржуазно-помещичьего "века" привела к тому, что после Октября началась дичайшая вакханалия в политической жизни, грозившая погрести под собой реальное практическое дело. Блестящую картинку расцвета демократии в 1917–1918 годах нарисовал в романе "Хмурое утро" А.Н. Толстой, описывая яркую политическую жизнь Екатеринослава (Днепропетровск): "Петлюровские власти, объявившие себя республиканско-демократическими, барахтались среди всевозможных комитетов боротьбистов, социалистов, сионистов, анархистов, националистов, учредиловцев, эсеров, энесов, пепезсов, умеренных, средних, с платформой и без платформы; все эти дармоеды требовали легализации, помещений, денег и угрожали лишением доверия. Окончательную путаницу вносила городская дума, где сидел Паприкаки-младший. Дума проводила политику параллельной власти и даже настаивала на учреждении отдельного полка имени Хаима Соломоновича Гистория".

Курс партии на широкое вовлечение в управление делами общества, государства трудящихся привел в движение огромные людские массы, которые раньше были начисто устранены от политики. Конечно, у них не было ни опыта, ни навыков, ни знаний в этой области, но была разбуженная революцией великая энергия и готовность к самопожертвованию ради царства социальной справедливости. Они познавали сначала азы классовой борьбы, а потом букварь. Такова была реальность. И разве можно было бросить в них камень обвинения в том, что тогда властвовал культ "винтовки и штыка", наивная вера в их всемогущество?

Эта наивность политического мышления, к сожалению, в значительной степени подогревалась некоторыми партийными идеологами, скорее склонными к красивой революционной фразе (революционной чесотке, как говорил Ленин), риторике, нежели к углубленной, серьезной работе с массами. Л.Д. Троцкий мечтал о том времени, когда "колеса промышленности и сельского хозяйства будут вертеться, повинуясь электрической кнопке в руках ЦК нашей партии", когда все наше сельское хозяйство превратится "в одну пшеничную ферму, руководимую одним центром". Главный идеолог партии Н. Бухарин лепил образ партии, более подходящий для сражений на ратных полях, нежели для будничной работы в массах: "Труба победы зовет призывным зовом рабочий класс всего мира, колониальных рабов и кули на смертный бой с капиталом. Впереди несметной армии идет мужественная фаланга бойцов, в рубцах и шрамах, под славными знаменами, пробитыми пулями и разодранными штыком. Она идет впереди всех, она всех зовет, она всеми руководит".

Думаю, что такая идеализация и военизация облика партийца сослужила плохую службу и самой партии, притягивая, как магнитом, в ее ряды случайных людей, проходимцев и авантюристов, считавших, что членство в этой партии автоматически дает исключительность положения и отношения к себе. Не случайно появились "сыновья лейтенанта Шмидта" и им подобные.

Но была беда еще более серьезная — крайний недостаток компетентных, знающих, профессионально владеющих делом кадров — как в партии, так и в государственных, хозяйственных и иных органах.

Л.Б. Красин с отчаянием говорил о засилии в ЦК газетчиков и литераторов, об остром недостатке в наркоматах людей, способных разбираться в хозяйственных делах. Причем эти партийные публицисты претендовали на руководящие роли везде и во всем, сомнений в своей компетентности у них не было. Публицист Д.Б. Рязанов (Гольденбах) был кровно обижен тем, что в "военном министерстве" отказались в феврале 1918 года от его услуг в организации интендантской службы: "Я имею нескромность думать, что по некоторым вопросам — финансовым, продовольственным и другим — я кое-что смыслю". Но Рязанов, однако, никогда не работал ни в интендантской службе, ни в финансовых учреждениях, что не мешало ему сколотить свой аппарат, чтобы во главе этого "десанта" вторгнуться в военное министерство.

Г.Е. Зиновьев не хотел даже слышать критику о непрофессионализме. "Мы просим некоторых наших товарищей, которые слишком часто суются к нам со словами "не компетентны", чтобы они забыли эти слова", — раздраженно заявлял он. В таких условиях ничего удивительного нет в том, что госаппарат обрастал не знающими людьми, а "пристроенными", работал зачастую не на дело, а на себя. "Мы хотим иметь госаппарат как средство обслуживания народных масс, а части этого госаппарата хотят превратить его в статью кормления", — заметил И.В. Сталин.

Все это я говорю только с одной целью — надо наконец-то научиться понимать прошлое, а не только его осуждать, видеть процесс созидания нового общества во всех его сложностях и трудностях, видеть реалии времени, а не наши о нем представления и завышенные ожидания. Легко, допустим, осуждать с высоты 80-х годов жестокости 20-х или 30—40-х годов, когда построенное в боях и испытаниях общество дало возможность последующим поколениям жить на более цивилизованной, развитой его ступени. Первое и второе поколения его строителей заплатили высокую цену за то, чтобы последующие поколения на основе построенного свое созидание творили лучше, имели больший выбор возможностей.

У них этих возможностей не было. Выбор был один — или идти вперед дорогой социалистического созидания через жестокие битвы и борьбу, или обречь страну на катастрофу. Грозящая катастрофа была реальностью, и разразившийся осенью 1917 года глубокий кризис российского общества с неумолимой жестокостью смел вчерашние застольные споры, вызрели ли экономические предпосылки для перехода от капитализма к социализму или нет. Вопрос стал "ребром": есть ли в стране партия, которая готова взять власть в свои руки и отвечать за ее судьбы?.. Народ пошел за большевиками, сделав свой исторический выбор. И — еще раз повторяю — ценою собственной жизни, жесточайшей гражданской войны, репрессий выволок российского гиганта, зависшего над бездной, влил в него новую, животворящую энергию и построил ту великую державу, которую не могли сломить в открытом бою никакие внешние враги! Так или не так?