Политолог - Александр Проханов

— Мама, родная!..

Это в невыносимой муке, прощаясь с матерью, крикнул Дышлов. С этим криком что-то невидимое, бурное и трепещущее ринулось на Стрижайло сквозь прозрачность воздуха. Сильно толкнуло, обдало ветром, словно по лицу ударило огромным тугим крылом. Луч света, пронизывающий кристалл, изогнулся, переломил траекторию. Окруженный тончайшими спектрами, соединил зрачок с бесконечной открывшейся далью.

Это длилось мгновение, и в это мгновение его личность разделилась, взбурлила, одна половина кинулась на другую. Схлестнулись, как две встречных бурных волны, перебрасывая одна через другую кипящую пену. Казалось, вся его плоть являет собой поле сраженья, где каждая молекула сражается с другой. Словно две рати в крохотных шлемах, с копьями, в блестящих доспехах, напали одна на другую, наполнив небо бессчетными разящими стрелами. Так на иконе изображалась схватка тверичей с новгородцами. И эта раздвоенность бытия, битва, которую нес в себе, испугала Стрижайло. Торопливо, почти бегом, покинул кладбище. Сорвал с себя маскирующие очки и бородку, сбросил погребальный балахон. Погрузился в «фольксваген». Прервал «Дона Базилио», пустившегося, было, рассказывать, как перевернулся КАМАЗ и задавил гулявшую старушку. Стрижайло резко его оборвал, направил шофера домой.

Он двигался среди изнурительных, однообразных растяжений и сжатий, напоминавших перистальтику, которая проталкивала автомобильный поток сквозь перегруженные магистрали. Не замечал окрестностей. Был захвачен посетившим его переживанием. Световая линия, преломившаяся в прозрачном кристалле, указывала не просто иной вектор судьбы, но обнаруживала саму эту иную судьбу, иную сокровенную жизнь, которую он проживал наряду с жизнью явной. Присутствие этой второй, неведомой жизни, где все эти годы существовал он, неведомый себе самому, с неведомыми, случавшимися с ним событиями, неведомыми встречами и переживаниями, — это открытие впервые поразило его во время крестного хода, где он двигался вместе с Грибковым. Там явился ему таинственный белогривый старец с деревянным посохом, произнеся загадочную фразу: «Не бойся ехать во Псков. Не бойся садиться в ладью. Не бойся плыть на остров». Приглашение в город, где он никогда не бывал, приглашение на остров, о котором никогда не слышал, было приглашением в иную жизнь, где он существовал уже долгие годы, и где ему предстояла чудесная встреча с самим собой.

Эта «иная жизнь» казалась восхитительной. Казалась освобождением от «жизни нынешней», где все вдруг стало тягостным и постылым, обременяло похотями, изнурительной игрой ума, бессмысленностью встреч, нескончаемым и бесцельным творчеством, от которого всякий раз оставался опадающий пепел израсходованного фейерверка, обескураженные и несчастные люди, их болезненные вскрики, подобные тому, что недавно раздался на кладбище. Оттолкнуться от «нынешней жизни», пролететь сквозь прозрачный кристалл в окружении невесомых спектров, обнаружить «иную жизнь» и в ней себя самого, иного, освобожденного от страстей и похотей мира, наделенного просветленным восхитительным знанием, — это желание было столь велико, «иная жизнь» казалась столь достижимой, что Стрижайло был готов немедленно направить машину на вокзал, к вечернему поезду во Псков и, повинуясь указанию старца, устремиться в «иную жизнь».

Он услышал лающий голос, пропущенный сквозь мембрану милицейского мегафона, настигающие всплески красно-фиолетового огня, ноющее завывание сирены. Истошный металлический голос требовал, чтобы «фольксваген» остановился. Шофер затравлено припарковал автомобиль, сзади надвинулась пульсирующая, разъяренная погоней милицейская машина. Кто-то вышел из нее и стал подходить, — сейчас последует лживое отдавание чести, вкрадчивое требование предъявить документы, водитель ненадолго перейдет в милицейский «форд», сунет в багровые лапы автоинспектора положенный оброк, и они продолжат маршрут.

К «фольксвагену» приблизилась не милицейская форма, а темный пиджак, не к дверце водителя, а к его, Стрижайло, стеклу. Наклонилась голова, и Стрижайло узнал скопческое, безволосое лицо Веролея, на котором дрожала болезненная, извиняющаяся улыбка, как если бы кто-то причинил Веролею боль, и ему было стыдно за жестокого обидчика, наносящего вред своей собственной ожесточенной душе. Появление Веролея было подобно появлению в океане планктона, состоящего из мельчайших водорослей, рачков и креветок, за которыми следовал огромный кит.

— Дорогой Михаил Яковлевич, простите ради Бога за этот экстравагантный способ вас окликнуть. Не могли бы вы последовать за мной и пересесть в другую машину. Там вас ждут.

Стрижайло безропотно повиновался, догадавшись о приближении какого кита свидетельствует эта гибкая водоросль, блуждающая в океанских течениях. Перешел в белый милицейский «форд», где его поджидал Потрошков.

Они сидели на задних креслах, в то время, как водитель и Веролей прогуливались возле машины, охраняя их безмятежную беседу.

— Увидел вас, и не мог не окликнуть, — произнес Потрошков, хитро мерцая глазами, не требуя, чтобы Стрижайло уверовал в эту нечаянную встречу. — Так редко встречаемся, что, случайно увидев вас, не мог отказать себе в удовольствии перемолвиться парой слов.

Стрижайло исподволь рассматривал сидящего рядом с ним человека, генерала армии, могущественного директора ФСБ, влиятельнейшего человека страны, чей невзрачный гражданский костюм, вкрадчивая, блеклая речь не свидетельствовали о богатстве и власти, о жестокости и казуистике разума. Лишь одна деталь длинного, с вислым носом, лица говорила о приверженности Потрошкова тайным учениям и культам, о магическом даре, с помощью которого он повелевал пространством и временем. Если во время первого их свидания в гольф-клубе «Морской конек» Стрижайло был поражен его подбородком, на котором играли все цвета радуги, все оттенки и переливы, какие встречаются на крыльях тропических бабочек и в пламени горящих металлов, в горных самоцветах и рудах и в спектральных вспышках галактик, то теперь его подбородок принимал формы всевозможных геометрических тел. Господство над цветом дополнялось господством над пространственными фигурами, что бывает лишь у великих архитекторов, обладающих даром живописи. Сейчас его подбородок являл собой правильный куб, блестяще-бесцветный, отражающий своими безупречными гранями свет вечернего города.

— Отдаю должное вашему конспиративному дару. В темных очках и бородке, закутанный в долгополый плащ, вы были похожи на факира, выкликающего кладбищенский дух. Вы не могли не прийти на кладбище и не взглянуть на Дышлова. Так великий скульптор, поставив статую на площади города, приходит и тайно любуется на свое творение. Так архитектор, построивший дворец или храм, тайно бродит вокруг, не в силах оторваться от любимого детища. Так летчик-бомбардировщик, разрушив до основания город, стремиться оказаться среди развалин, чтобы взглянуть на дело рук своих. Дышлов — это развалина, над которой пролетел ваш грандиозный бомбовоз…

Стрижайло заворожено смотрел, как меняет свою пластику подбородок Потрошкова.

Кристаллизуясь в геометрические фигуры, он демонстрировал бесконечные комбинации форм, из которых состояло мироздание. Божественные законы, сотворившие Вселенную, были послушны Потрошкову, который извлекал их из атласа стереометрических изображений, преобразуя по их подобью нижнюю часть лица. Это производило на Стрижайло гипнотическое воздействие. Его разум был вморожен в эти совершенные объемы, подчинялся навязанной конфигурации. Теперь подбородок Потрошкова являл собой идеальную сферу, отливавшую стеклянным блеском, как если бы ее в невесомости выдул искусный стеклодув. Стрижайло чувствовал себя помещенным в эту сферу, как в таинственную икринку.

— Вы настоящий виртуоз. Я не ошибся в вас. Вы проводите операцию по устранению коммунистических остатков, как это делает гинеколог после аборта, выскабливая лоно. За вашу работу вас наградят деньгами, правительственными наградами, престижными назначениями. Я рассказал о вас Президенту, он устроит вам аудиенцию…

Стрижайло, усыпленный игрой волшебных поверхностей, сквозь их таинственный блеск, испытывал сложные переживания, которые переливались из образа в образ, перетекали из объема в объем. Рождали сладость повиновения и одновременно тревогу, связанную с утратой свободы. Теперь его беспокоило чувство, что он подвластен навязанной воле, преобразовавшей его из совершенного куба в совершенную сферу. Ему было жаль расставаться с кубом, хотя присутствие в сфере, лишенной жестких углов и граней, было комфортней.

— Во время ваших вояжей, ваших провокационных комбинаций, вам удалось выявить множество поразительных подробностей, которые вы тут же пускали в дело. Корректировали с их помощью план, создавая все новые и новые вариации. Часть ваших открытий уже воплощена в проекте, другие ожидает момента, когда станут детонаторами новых спектаклей.