Анатомия убийства. Гибель Джона Кеннеди. Тайны расследования - Филип Шенон

На основании этих тестов армейские специалисты также в целом согласились с версией одного выстрела. «Результаты показали, что раны, полученные президентом и губернатором Коннелли, в том числе обширная рана головы президента, могли быть причинены» пулями, которыми обычно пользовался Освальд, выпущенными из его винтовки. «Пуля, ранившая президента в шею, сохранила достаточную скорость, чтобы причинить все раны, полученные губернатором». В поддержку версии одного выстрела армейские специалисты задавали вопрос: а куда девалась пуля, пробившая шею Кеннеди, если она не вошла в спину Коннелли? В лимузине от нее не осталось и следа. Если бы она угодила в какую-то деталь лимузина, то, согласно отчету, «ущерб был бы намного больше и заметнее, чем легкое повреждение, обнаруженное на ветровом стекле».

Подобно своим коллегам, а также врачам и другим специалистам, с которыми он беседовал, Спектер, по его словам, наконец-то перестал беспокоиться из-за одного странного феномена на пленке Запрудера: почему после второго выстрела голова президента дернулась назад, словно пуля угодила в него спереди, а не сзади4. Врачи и эксперты по баллистике объяснили следователям комиссии, что предсказать реакцию тела на пулевой удар очень трудно: ранение могло вызвать спазм нервной системы и неожиданное движение. С точки зрения неспециалиста, такие подергивания, конечно, противоречат простым законам физики. И Спектеру пришло в голову чудовищное, как он сам признавал, сравнение: этот странный рывок головы на пленке Запрудера был похоже на то, что он видел ребенком на ферме в Уичито, когда отец резал курицу к семейному столу. Тело птицы продолжало движение без головы, без контроля. «Я невольно сравнил это с тем, что происходило с курицей, – говорил Спектер. – Это спазм, нервы».

Дэвид Белин зачастую выступал в качестве главного весельчака комиссии, но при всей жизнерадостности уроженца Айовы он подрастерял с начала расследования энтузиазм и к весне порой падал духом. «Работа увлекала, но не меньше было и разочарований – из-за недостаточной помощи техников и секретарей, из-за слишком малого количества сотрудников в таком сложном расследовании, из-за лицемерия»5, с каким комиссия изображала деликатное отношение к Марине Освальд, хотя было ясно, что она лжет под присягой. «Весь процесс работы – сплошные разочарования». Белин злился на Рэнкина, которому приходилось играть роль посредника между членами комиссии и штатными сотрудниками. «Временами общение между руководством комиссии и юристами прерывалось, а нормального обмена идеями между юристами и Рэнкином и между самими сотрудниками не было никогда», – утверждал Белин. Он почитал себя самого наряду со Спектером «отцом» версии одного выстрела, но члены комиссии не проявили интереса даже к столь важной теме.

Белин хотел сделать кое-какие существенные, как ему казалось, предложения по поводу заключительного отчета. В служебной записке он настаивал: нужно включить в отчет подробные выдержки из показаний ключевых свидетелей, чтобы читатели могли вполне оценить смысл их слов. Для этого, по мнению Белина, требовалось несколько томов. «Я хотел, чтобы значительный объем показаний был воспроизведен дословно, потому что мне это казалось наиболее эффективным способом явить истину». Но ни Рэнкин, ни другие сотрудники не находили времени даже на обсуждение этой идеи. «Тут, как и во многих других случаях, я видел, что “сторону защиты не заслушают”: мы были так заняты деревьями, что за ними не видели леса».

Белин выбился из сил, как и все остальные сотрудники. По его подсчетам, он трудился семьдесят часов в неделю, больше, чем даже Редлик, который, казалось, не отлучался из офиса даже ради сна. И Белин с тревогой думал, что у него осталось совсем мало времени до отъезда из Вашингтона, а по его линии расследования еще столько оставалось сделать! Партнеры в Де-Мойне настаивали на его скорейшем возвращении. Белин решил уехать перед Днем поминовения, а затем наведываться в Вашингтон на день-другой, когда партнеры отпустят.

Однажды вечером Белин поделился своими огорчениями со Спектером. Отчет комиссии выйдет никуда не годным, жаловался Белин. «Я высказал свою досаду: это могло бы стать монументальным трудом с участием талантливейшей группы юристов, это была бы первоклассная работа, а получается средненькое, второго сорта, изделие». Гораздо более сдержанный Спектер напомнил другу, что проведенное комиссией расследование, при всех его недочетах, все же установило основные обстоятельства убийства. «Мы сделали главное – докопались до истины», – сказал он.

Белин был задет тем, что почти все его предложения пошли прахом. Он продолжал настаивать на необходимости допросить Марину Освальд, Джека Руби и других ключевых свидетелей на детекторе лжи. По этому поводу он писал Рэнкину одну служебную записку за другой. Привяжите Марину Освальд к детектору, взывал Белин, и она раскроет тайны своей жизни с Освальдом в России – ведь никаким иным способом комиссия не могла проверить правдивость этой части ее показаний. «Если она откажется, значит, ей есть что скрывать»6. И почти столь же настойчиво Белин уговаривал подвергнуть той же процедуре Руби, но опять же потерпел поражение, «большинство сотрудников сплотились против меня». Председатель комиссии оказался не на стороне Белина: в глазах Уоррена детектор лжи был одним из «орудий Большого брата».

Удивительное совпадение, но таких совпадений в ходе расследования было немало: Белин дружил с раввином Джека Руби7. Он познакомился с красивым и энергичным рабби Гиллелем Сильверманом, который возглавлял в Далласе общину религиозных консерваторов «Шеарит Израэль», летом 1963 года, во время совместной поездки в Израиль с целью изучения религии.

Итак, в одну из первых поездок в Даллас Белин наведался к своему другу, раввину Сильверману, а тот продолжал регулярно навещать Руби в тюрьме. Белин сказал Сильверману: он понимает, что большая часть разговоров раввина с прихожанином остается конфиденциальной, «но не поднимался ли вопрос о существовании заговора?» Верит ли Сильверман утверждению Руби, что тот действовал в одиночку?

«Джек Руби не причастен ни к каким заговорам, – ответил Сильверман. – Тут нет сомнений». Руби заверял раввина в том, что действовал один, и Сильверман считал, что заключенный говорит правду. Руби сказал Сильверману, что если бы он действовал по чьему-то приказу, то пристрелил бы Освальда сразу, когда еще в пятницу вечером оказался рядом с ним во время пресс-конференции в полицейском управлении. «Захоти я убить его, тут бы и спустил курок, ведь пистолет лежал у меня в кармане», – пояснил Руби Сильверману. По словам раввина, Руби всегда приводил одно и то же объяснение своего поступка: он убил Освальда, «чтобы избавить миссис Кеннеди от необходимости возвращаться сюда на суд».

Поскольку Сильверман был уверен, что Руби действовал один, Белин решился просить раввина о важной услуге, причем этот разговор требовалось сохранить в тайне. «Я сказал ему: хотя сам он уверен, что Руби не замешан в заговоре с целью убийства, общественность никогда не поверит, если Руби не пройдет тест на детекторе лжи, – вспоминал Белин. – И еще я сказал, что комиссия Уоррена по собственной инициативе этого не предложит, нужно, чтобы Руби сам попросил». Проверка на детекторе лжи могла прийтись некстати, поскольку Руби, выслушав смертный приговор, подал апелляцию – впрочем, его положение вряд ли могло стать хуже.

Не попытается ли Сильверман уговорить Руби, чтобы тот вызвался пройти тест? В этом и заключалась просьба Белина. Допрос Руби в присутствии Уоррена намечался на июнь. Руби мог бы обратиться с этим ходатайством непосредственно к председателю Верховного суда.

Сильверман обещал поговорить с Руби.

Глава 39

Офис генерального прокурора

Министерство юстиции

Вашингтон

июнь 1964 года

Роберт Кеннеди не хотел давать показания комиссии. Такое сообщение передал председателю Верховного суда в начале июля Говард Уилленс, чувствовавший себя несколько неловко в двойной роли одного из главных юристов комиссии и вместе с тем представителя Министерства юстиции.

Кеннеди не пояснил – во всяком случае, не пояснил на бумаге, – почему он столь решительно отказывается от дачи показаний. Уоррен предпочел не давить, он готов был признать, что Роберту слишком тяжело отвечать на вопросы в связи с гибелью брата. И само собой, председатель Верховного суда, принимая такое решение, не поинтересовался мнением штатных юристов комиссии. Кое-кто из них впоследствии говорил, что они бы, будь их воля, настаивали на разговоре с генеральным прокурором и в особенности попытались бы выяснить, не подозревает ли он существование заговора. Уж Роберт Кеннеди знал врагов своего брата. Он был ближайшим советником президента и в пору Карибского кризиса 1962 года, и когда возникали другие угрозы со стороны Советского Союза, Кубы или других внешних противников, а также в борьбе с внутренними врагами – мафией и коррумпированными лидерами профсоюзов. Если заговор существовал, Роберт Кеннеди мог по крайней мере догадываться, кто в нем участвовал и по какой причине. Дэвид Слосон понимал, сколь важны показания Кеннеди, особенно в связи с Кубой. В политических кругах Вашингтона было хорошо известно, что после неудачи в заливе Свиней президент поставил младшего брата во главе тайной войны США против Кубы. «Он был доверенным лицом президента во всех кубинских делах»1, – пояснял Слосон.