Стеклянная мадонна - Кэтрин Куксон

Возражает ли она?.. Розина внимательно смотрела на своего ребенка, вернее, уже не ребенка, даже не девушку, а женщину, уравновешенную и уверенную в себе. Такую уже не согнешь по своей прихоти, не поведешь за ручку, как незрячую; однако, как ни странно, она хотела любить ее еще больше, чем ребенка, а потом девушку. Но вернуть ее – представить себе противоположное было настолько невыносимо, что Розина поклялась себе пойти на любые жертвы, лишь бы добиться своего, – можно было только продуманными, терпеливыми действиями, причем вернуть ни в коем случае не в качестве миссис Мануэль Мендоса. Только не это! Об этом нельзя было и подумать. Она благодарила Господа за то, что дочь сохранила невинность. Тетя Эмма лаской и уговорами добилась от Аннабеллы этого признания. Если Розине удастся провести свою линию, дочь так навсегда и останется девственницей, ибо все мужчины – воплощение гнусности. Она была готова доверить ее Стивену, а как поступил он? Нет, теперь в жизни Аннабеллы не будет мужчин, если только Розина сумеет настоять на своем. Она останется Стеклянной мадонной. Ведь именно так он назвал ее, когда швырнул, как полено, Розине на кровать. Стеклянная мадонна!

За эту новую Аннабеллу придется сражаться, но исподволь, ибо если она потеряет ее во второй раз, то все обернется еще хуже. Этого нельзя допустить! Она сама отправится в Дарэм, и не только для разговора с дядей Джеймсом, но и чтобы встретиться с мистером Фрейзером. Она выложит Фрейзеру все как на духу. Фрейзер – умный человек: он избавил их от неприятностей, когда погиб Эдмунд, справится и с теперешними неприятностями. Фрейзер обуздает Мануэля. Только мужчина может обуздать другого мужчину, подобно тому, как обуздать женщину способна только другая женщина.

5

В зале суда яблоку негде было упасть. Да и сам город был полон толпами народа. Все горожане, а также жители окрестностей, которым выпал досуг, стремились если не стать свидетелями суда, то хотя бы поглазеть на девицу Легрендж, не только неожиданно воскресшую из мертвых, но и обзаведшуюся мужем, бывшим кучером из конюшни Легренджа. Это ли не скандал!

Обвинительное заключение предписывало провести суд в девятидневный срок, так как пострадавший, капитан дальнего плавания, торопился на свое судно. Неграмотные и те, кто мало что знал о деле, спрашивали, что совершил арестованный, помимо женитьбы на девице Легрендж. Им отвечали, что он до полусмерти отдубасил капитана дальнего плавания.

– Чего ради он поднял руку на такую персону?

– А чтобы не тискал его невесту.

– Прямо на свадьбе?

– Прямо там!

– Жениха, вспылившего в подобной ситуации, очень даже можно понять. Тут и до убийства недалеко!

– Так-то оно так, но уж больно чудной субъект этот Мануэль Мендоса – иностранец, судя по имени-фамилии. Говорят, он не слишком ладил с другими слугами в Редфорд-Холле, те вечно над ним потешались. А разве не смешно, что он удрал с хозяйской дочкой? Кем бы ни были ее настоящие родители, это еще не причина, чтобы делать из нее бродяжку, ему под стать. Известно ли вам, что он заставил ее прислуживать на ферме у черта в зубах, в Мигглсвик-Коммон, и еще невесть где? Когда случилась драка, он заставлял ее работать на стекольном заводе в Дарлингтоне. На стекольном заводе! Женщину, то есть, если откровенно, еще девицу…

– А верно ли, что ее мать – проститутка из Шилдса, с Крейн-стрит?

– Говорят, что так. Но разве бедняжка в этом виновата? А этот Мендоса воспользовался ее беспомощностью.

Мнения звучали разные, в зависимости от общественного положения беседующих, однако суть оставалась неизменной. «Иностранцу» никто не симпатизировал. Общий настрой не мог не повлиять на судью Лира, который заранее не был расположен к подсудимому.

В то утро судья уже разбирал два дело о грабеже и одно об избиении мужем жены. Последнее дело оказалось странным: муж прибег к древнему способу – металлической раме с кляпом, только использовал ее не как станок, а как дубину. Бедная женщина была осмеяна на суде; судья и то с трудом сохранил серьезность.

Следующее дело представлялось куда серьезнее. Подсудимый – Мануэль Мендоса, наполовину испанец, наполовину ирландец. Хорошенькая смесь! Впрочем, во многих ирландцах присутствует изрядная доза испанской крови.

Согласно рапорту начальника тюрьмы, Мендоса отличался угрюмостью, однако не доставлял хлопот надзирателям. Секретарь уведомил судью, что свидетельствовать в пользу подсудимого прибыли издалека двое его прежних нанимателей. Пусть так, но им не превратить дело в менее неприятное. Считая дело неприятным, судья не ограничивался фактом избиения капитана дальнего плавания. Это еще можно было понять: капитан вздумал любезничать с невестой в день свадьбы. Но все осложнялось тем, что представляла собой невеста: девушка с хорошим воспитанием, если не происхождением. Сам судья не переоценивал происхождения как факта, ему доводилось видеть кошельки, пошитые из свиных ушей. Однако девушка провела семнадцать лет в доме Легренджей и, насколько можно судить, пользовалась любовью хозяйки, чья жизнь, по слухам, представляла собой сплошной кошмар до тех пор, пока Легрендж не счел за благо свалиться с лошади, предварительно уведомив бедняжку о ее происхождении. Судя по всему, миссис Легрендж из-за этого едва не повредилась рассудком; девица же, которой следовало стоять у ее изголовья, решила утопиться – так решили тогда. Спустя несколько месяцев после траура она вдруг объявляется и приносит кое-что не лучше смерти – позор…

То обстоятельство, что подсудимый, стоявший теперь перед судьей, бывший кучер Легренджа, воспользовался девичьей беспомощностью, ставило на нем печать хитроумного негодяя. Его замысел принес бы свои плоды, не случись драки с капитаном дальнего плавания: он бы вернулся в Редфорд-Холл и представился мужем несчастной с целью либо быть признанным таковым, что было бы невозможно, либо получить хорошего отступного. Эти иностранцы – подлые мошенники; даже те из них, кто зарабатывает на жизнь своим трудом, способны, в отличие от уроженцев Англии, на коварство и злодейство.

Судья Лир смотрел на подсудимого из-под насупленных бровей. Он хорошо понимал, что подобному человеку ничего не стоило заворожить невинную девицу, да и произвести впечатление на более умудренную женщину тоже. Он был хорош собой, но слишком прямо держал спину, слишком сжимал зубы. На расстоянии судье не было видно выражение его глаз, но это было вовсе необязательно – весь облик иностранца свидетельствовал о его высокомерии.

Точно так же думала и Аннабелла. Ее так и подмывало крикнуть: «Осторожнее, Мануэль! Думай над словами, которые собираешься произнести, и об интонации, с которой ты их произносишь!»