Механизм сталинской власти: становление и функционирование. 1917-1941 - Ирина Павлова

Понимание сталинских репрессий затрудняется еще и тем важнейшим обстоятельством, что в 1930-е гг. действия власти совпадали с архаичными представлениями большей части населения России. «Русские люди, повязанные на протяжении веков системой крепостной зависимости, действительно верили, что на земле правят злые силы, добрые же силы ждут Града грядущего, царства справедливости. И именно эти их ожидания, не укорененные в духе Евангелия и лишенные рационального начала, нашли спустя 60 лет после отмены крепостного права свое естественное разрешение в идее построения коммунистического общества. Оставалось лишь направить эти ожидания в соответствующее русло, что и сделали большевики на основе разработанной ими идеологии и репрессивных государственных институтов»[1007]9.

Однако, как уже говорилось выше, к концу жизни Ленин пришел к выводу о невозможности «загнать население в новый строй силой». Сталин же, наоборот, после проведения в жизнь своих идей «диктатуры партии» и «автономизации» – создания унитарного государства под названием «СССР» – укрепился в уверенности о возможности «насаждения» социализма. Представления Сталина о строительстве социализма путем «революции сверху», которая предполагала насилие как основной способ действия власти, и стали претворяться в жизнь.

Решение задачи построения социализма в одной, отдельно взятой стране, осуществлялось на основе, которая была уже подготовлена предшествовавшими событиями до и особенно после 1917 г., когда не только идея, но и практика революционного насилия во имя установления социальной справедливости сначала всячески поддерживалась и разжигалась большевистской властью, а потом была использована ею для своего укрепления. Сталинские репрессии явились продолжением тех политических репрессий, которые начались сразу же после Октябрьского переворота с декрета СНК от 28 ноября 1917 г., объявлявшего партию кадетов партией врагов народа. Пик этих репрессий приходится на период после принятия 5 сентября 1918 г. декрета «О красном терроре». Целью террора, как известно, было не только уничтожение политических противников и антисоветски настроенной интеллигенции, но и «очистка» российской земли от так называемых эксплуататорских классов – буржуазии и помещиков. Российская историография пока не дала определенного ответа на вопрос о численности этих слоев населения, подлежавших ликвидации. Называется примерная цифра 4–5 млн. человек (без сельской буржуазии)[1008]10.

При всем нравственном неприятии террора и в ленинский, и в сталинский периоды российской истории необходимо видеть между ними различие. Красный террор явился следствием революции и проводился в условиях гражданской войны, когда шло взаимное уничтожение различных социальных сил. «Мне пришлось многое видеть и раньше, – говорил Бухарин, – в 1919 году, когда я выступил за ограничение прав Чека на расстрелы, Ильич провел решение о посылке меня представителем Политбюро в коллегию ВЧК с правом вето. "Пусть сам посмотрит, – говорил он, – и вводит террор в рамки, если это можно... Мы все будем только рады, если ему это удастся!" И я действительно такого насмотрелся – никому не пожелаю... Но 1919 год ни в коей мере не идет в сравнение с тем, что творилось в 1930–1932 гг. Тогда была борьба. Мы расстреливали и нас расстреливали и еще хуже... А теперь шло массовое истребление совершенно беззащитных и несопротивляющихся людей – с женами; с малолетними детьми...»[1009]11. Вне всякого сомнения, гражданская война явилась апогеем разнузданного революционного насилия[1010]12. Безусловно и то, что она оказала необратимое деморализующее воздействие как на психологию членов правящей партии, так и на сознание народа. Однако сталинский террор невозможно объяснить, а тем более оправдать прагматикой революции – он проводился в мирное время и не был вызван никакими объективными потребностями общественного развития.

Наступление на кулака в январе 1928 г., давшее сигнал новому витку насилия, явилось способом решения задач, поставленных властью. Не случайно, по словам одного из секретарей Сибкрайкома ВКП(б) Р.Я. Кисиса, «значительная часть деревенских ячеек в начале кампании просто растерялась, оказалась на распутье, сразу не поняла, в чем дело: не то военный коммунизм вводится, возвращаются времена разверстки, не то мы идем на расширение нэпа в деревне». Дальнейшие слова Кисиса свидетельствовали о мере его понимания происходящего: «Оказалось, что это есть усиление нашего регулирования и планирования, нашего экономического воздействия на деревню, в меру роста наших социалистических командных высот как основных рычагов этого планирования»[1011]13. Наивное «оказалось» упирается здесь в два существенных слова «усиление» и «командных». Эти слова из приказов «сверху» на своем примитивном уровне функционеры сталинской власти – от местных секретарей до членов Политбюро – понимали вполне адекватно.

Последующие шаги в этом направлении известны – ноябрьский 1929 г. пленум ЦК принял решение о развертывании сплошной коллективизации и на ее основе ликвидации кулачества как класса; 27 декабря 1929 г. на конференции аграрников-марксистов Сталин публично провозгласил лозунг перехода от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулачества к политике ликвидации кулачества как класса; 5 января 1930 г. появляется постановление ЦК ВКП(б) о темпе коллективизации; 30 января – постановление Политбюро «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» и призыв проводить политику ликвидации кулачества как класса «со всей той настойчивостью и последовательностью, на которую только способны большевики»[1012]14.

Трагедия крестьянства, ставшего жертвой насилия со стороны власти, к настоящему времени достаточно подробно описана в литературе. В борьбе с крестьянством оттачивалась сталинская практика выделения «категорий» и «квот» на репрессии. Все хозяйства, которые были определены как кулацкие, подразделялись на три категории: кулаки 1-й категории, так называемый контрреволюционный актив, направлялись в основном в тюрьмы и лагеря, а члены семей выселялись в отдаленные районы. Еще до этого постановления многие кулаки были отправлены в лагеря по постановлению СНК РСФСР от 19 ноября 1929 г. По 1-й категории для Сибири устанавливалась квота в 5–6 тыс. человек, Украины – 15 тыс., Казахстана – 5–6 тыс., Северного Кавказа и Дагестана – 6–8 тыс., Центрально-Черноземной области – 3–5 тыс., Средней Волги – 3–4 тыс., Нижней Волги – 4–6 тыс., Белоруссии – 4–5 тыс., Урала – 4–5 тыс., т.е. 50–60 тыс. человек. Кулаки 2-й категории – крупные кулаки и бывшие полупомещики выселялись вместе с семьями в отдаленные районы страны, составив слой так называемых спецпереселенцев. Первоначальная разнарядка для Сибири была определена в 25 тыс. семей, Украины – 30–35 тыс., Северного Кавказа и Дагестана – 20 тыс., Казахстана – 10–15 тыс., Центрально-Черноземной области – 10–15 тыс., Дальневосточного края – 4 тыс. Кулаки 3-й категории также после раскулачивания изгонялись из родной деревни и расселялись в пределах района на необжитых землях. В дальнейшем эти «квоты» неоднократно пересматривались в сторону увеличения[1013]15.

Репрессии против кулачества позволили в короткий срок создать, а вернее, как говорил Сталин, «насадить» колхозы. Репрессии не только разрешили проблему создания неделимых фондов колхозов – основу их составила конфискованная у кулаков недвижимость, но и ускорили вступление остальных крестьян в колхозы. «...Зачем же долго возиться с крестьянином? – говорил 20 февраля 1930 г. на собрании партийной ячейки Института красной профессуры С.И. Сырцов (в это время уже председатель СНК РСФСР). – Намекни ему насчет Соловков, насчет того, что его со снабжения снимут, или заставь голосовать по принципу "кто за коллективизацию, тот – за Советскую власть, кто против коллективизации, тот – против Советской власти"»[1014]16. Колхозы теперь полностью подчинялись государству и, несмотря на хаос, текучесть кадров, бесхозяйственность и т.п., беспрекословно сдавали хлеб государству по символическим ценам, в 10–12 раз ниже рыночных. Хлеб вывозился из страны за границу даже в голодные 1932–1933 гг. Деньги, полученные от продажи хлеба, шли не только на покупку станков, но и новейших видов вооружения. В 1933 г. в одной Италии СССР закупил вооружения на сумму в один млрд. лир[1015]17.

       Однако насилие власти по отношению к крестьянству в начале 30-х гг. выразилось не только в широко известных постановлениях о темпе коллективизации и ликвидации кулачества как класса. Все действия власти того времени являлись чрезвычайными, основывались не просто на принуждении, а на прямом насилии. Т.П. Коржихина поставила в этот ряд постановления ЦИК и СНК 1930–1932 гг. о борьбе со спекуляцией, о налогообложении кулаков, об ответственности за порчу сельхозтехники, о недоброкачественном ремонте подвижного состава и нарушении правил движения, о хищении почтовых отправлений и многие другие. Это и знаменитый закон от 7 августа 1932 г. «о пяти колосках» (о хищениях государственного, колхозного и кооперативного имущества), по которому только в течение первых пяти месяцев его применения в стране было осуждено 54 646 человек, из них  2 110 – к высшей мере наказания. Все перечисленные постановления заканчивались, как правило, словами о том, что ЦИКам республик предлагается дополнить свои уголовные кодексы новыми статьями, предусматривавшими в качестве меры наказания штрафы или лишение свободы на срок от 3 до 10 лет или высшую меру социальной защиты (расстрел) с конфискацией имущества. В этом же ряду находится и постановление ЦИК и СНК от 27 декабря 1932 г. о введении паспортной системы, обязательной прописке паспортов и образовании Главного управления рабоче-крестьянской милиции при ОГПУ, которое обязано было установить паспортный режим для очистки городов «от укрывающихся кулацких, уголовных и иных антиобщественных элементов»[1016]18.