Поднимите мне веки - Елманов Валерий Иванович

Впрочем, я и без него вышел из этой передряги чистым, как первый снег, – даже удивительно.

Более того, Дмитрий под конец ухитрился еще и напуститься на Дворжицкого. Дескать, коли он не распустил бы своих воинов, то ничего бы этого не было, а в конце язвительно поинтересовался, по-прежнему ли пан Адам собирается утверждать, будто польское ясновельможное шляхетство является самыми непревзойденными сабельными бойцами.

Тот, правда, возразил, что если бы не помощь москвичей, то верх был бы за представителями Речи Посполитой, но Дмитрий уточнил, что когда жители прибежали, то князь Мак-Альпин и еще двое его ратников оставались на ногах, а вот восемь шляхтичей уже лежали.

– Каков господин, таковы и слуги, – не нашелся, что еще сказать в ответ пан Адам, но все равно попытался оставить последнее слово за собой, поучительно добавив: – Философы учат, что из каждого правила всегда есть исключения. Так вот, Мак-Альпин и его холопы не более как исключение. Вот только сдается мне, что помимо отваги твой князь еще и… – Он замялся, подыскивая словцо поделикатнее, но, так и не найдя его, назвал вещи своими именами: – Лжец!

– Вот как?.. – изумленно протянул «красное солнышко».

– Да, лжец! – твердо повторил Дворжицкий. – Я подозреваю, что он запомнил московитов, кои терзали моих товарищей, но молчит. – И сразу же обратился к Дмитрию за разрешением на «божий суд».

С кем предварительно пан Адам советовался перед этим разбирательством, я не знаю, но уверен, что надоумил его вызвать меня на поединок однозначно кто-то из бояр.

Дмитрий попытался спасти положение, очевидно припомнив, что, согласно моему предсказанию, его смерть наступит ровно через две недели после гибели князя Мак-Альпина.

Соображал он быстро, так что нашелся почти мгновенно, заявив, что князь уже давным-давно является царским подданным, ибо несет государеву службу и даже принял православную веру.

Согласно же Судебнику[84]его батюшки Иоанна Васильевича, иноземцам запрещено выходить на поле с русскими подданными, а в случае возникновения споров между ними все должен решать жребий.

Ну точно, после того концерта, который я ему закатил в темнице, Дмитрий уверился в моем всемогуществе и наивно полагает, что для меня вытащить счастливый билетик, записочку, или что тут используется в качестве жребия, – раз плюнуть.

По счастью, пан Адам тоже решил не полагаться на судьбу в столь важном деле. Криво усмехнувшись, он заметил, что вера тут ни при чем, поскольку жители Руси могут поклоняться разным богам. Мол, казанские, астраханские и касимовские татары верят в аллаха, но это вовсе не мешает им оставаться подданными государя.

Во всем же остальном сходство абсолютное, ибо и он, и князь Мак-Альпин прибыли из других стран, и оба – он особо выделил последнее слово – находимся на службе у царя. Таким образом, получается, что либо мы двое подданные, либо – иноземцы, а посему…

Дмитрий замялся, и в этот самый момент успели встрять бояре, которые сенаторы.

Вначале свое слово сказал Иван Голицын, заметив, что пан Адам все правильно поведал и право на «божий суд» у него имеется, в заключение злорадно уточнив, что это мне не детей боярских убивать.

После него поднялись еще пятеро и тоже подтвердили его точку зрения, а тугодум Мстиславский на правах председателя подвел итог.

– Вот, стало быть, и есть приговор нашей Думы, – обратился он к Дмитрию.

В это время Дворжицкий уже стянул с руки свою латную перчатку и демонстративно метнул ее к моим ногам, гордо заявив:

– То тебе, князь Мак-Альпин, вызов от всего нашего шляхетства.

Честно говоря, драться мне совсем не хотелось – устал я от крови, но иного выхода не имелось. Отказавшись от поединка, я не просто рисковал своей репутацией, а безвозвратно губил ее.

Более того, заодно она оказалась бы изрядно подмоченной и у царевича, ведь в глазах всех моя персона давно и прочно связана с Федором Борисовичем. Получалось, что труса отпразднует не только его первый воевода и самый ближний советник, но и в какой-то мере сам Годунов, так что…

Однако я и тут постарался сделать максимум для рекламной кампании престолоблюстителя. Подняв тяжелую перчатку, я заявил, что коли пан Дворжицкий бросает мне вызов от всего шляхетства, то я, будучи первым доверенным лицом престолоблюстителя, не могу отказаться и принимаю его, но от лица всей Руси.

И за честь ее обязуюсь биться, не щадя своего живота, дабы впредь никто и никогда не посмел бы обвинить русский народ ни во лжи, ни в том, что он способен лишь подло нападать и убивать кротких и ни в чем не повинных шляхтичей Речи Посполитой.

Бояре разом загомонили.

Те из них, кому я не успел насолить лично – не подметал их бородами царский двор, не убил их сыновей, – загудели одобрительно.

Остальные…

Ну там без комментариев. Им что Дворжицкий, что кто иной, да хоть черт в ступе, лишь бы справился со мной.

– Но ты, согласно правилам, можешь выставить вместо себя бойца, – подсказал обеспокоенный Дмитрий и кивнул на мою левую руку на перевязи.

Сознаюсь, тут я чуточку помедлил с окончательным ответом, но потом вспомнил своих спецназовцев и решил не рисковать – пан Адам несколько староват, а значит, может выйти кто-то помоложе и, разумеется, самый лучший, следовательно, есть риск, и немалый, что мое доверенное лицо проиграет.

– Защищать честь Руси слишком почетно, чтобы я передал его кому-то другому, – твердо ответил я.

Дворжицкий кивнул и осведомился:

– Какое оружие ты выбираешь для поединка, князь?

Ба-а, так у ответчика еще есть право на выбор! Да это же вообще меняет все в корне. А я-то боялся, что против меня могут выставить Михая Огоньчика, Юрия Вербицкого или еще кого из тех, с кем я ни в коем разе не хотел бы скрещивать сабли.

Зато теперь, даже если кто-то из них и выйдет против меня, то обязательно останется жив.

Ну держись, бывший главком. Сейчас ты обалдеешь!

– Коли я собираюсь назвать Русь своей родиной, то хочу, чтобы мы сражались с твоим бойцом, пан Дворжицкий, по русскому обычаю, то есть голыми руками.

Поляк и правда остолбенел. Дмитрий тоже замешкался с утверждением, с сомнением покосившись на мою забинтованную руку.

Придя в себя, Дворжицкий принялся доказывать, что такое не указано ни в каких правилах, посему князь Мак-Альпин, если считает себя рыцарем, не может избрать голые руки, в которых непременно должно находиться оружие – сабля, меч, шпага, секира или что-то иное.

Признаться, я понятия не имел о правилах, но прикинул, что навряд ли они существуют в письменном виде, а даже если и так, то в них нет жесткого перечня всех видов оружия, с которым разрешается выходить на поединок. Скорее всего, указано просто: «Меч, копье или иное оружие», о чем уверенно заявил, добавив:

– Вот я и выбираю… иное.

Дмитрий медлил.

– Но ты ранен, – выставил поляк последний довод.

– Об этом надо было думать до вызова, – парировал я.

– Не в рыцарских правилах пользоваться столь явным преимуществом, – еще пытался протестовать он.

– На самом деле преимущество будет у меня, – возразил я, – ибо пан Адам забыл, что наш поединок называется «божьим судом», а бог не в силе, он – в правде. Именно для того, чтобы доказать это, равно как и свою правоту, я и решил отказаться от сабель, поскольку там мне не потребуется даже божья помощь. Думаю, те, кто, как и я, пребывал с государем в Путивле, хорошо помнят это, равно как и мой поединок с паном Свинкой.

Дворжицкий склонил голову в знак согласия, Дмитрий, решившись, наконец открыл рот, чтобы утвердить условия, но я успел торопливо добавить:

– Однако если ясновельможный пан настаивает, пусть будет совсем по его, а потому согласен включить в качестве оружия помимо рук и все остальные части тела.

Тот озадаченно воззрился на меня. Пришлось пояснить, что мои слова означают полное отсутствие каких бы то ни было правил, то есть можно бить как угодно, куда угодно и чем угодно – головой, плечами, ногами и так далее, равно как и применять к противнику подножки и прочее.