Бесовские времена - Ольга Михайлова

Сегодня он перебирал бумаги, пытаясь понять, сколько прокутил в нынешнем году, и случайно нарвался на распутные сонеты Аретино. Удивительно. Десятки раз читая эти строки, он возбуждался. Почему же теперь его едва не стошнило? Господи, что он мог находить в этой мерзости? Ладзаро швырнул сонеты в огонь камина, и тут услышал голос Салингера-Торелли, объявлявшего начало вечернего туалета у герцога. Альмереджи вышел в коридор — и именно здесь его поймала Франческа Бартолини, странно возбужденная, с горящими глазами. Она хотела поговорить с ним. Он молча озирал потаскуху, чувствуя, как внутри разливается желчь, но всё же обронил, что после вечернего туалета дона Франческо Марии заглянет к ней: его удивило явное волнение синьоры. Но зайдя в портал — наткнулся на труп.

Волновало его почему-то только одно — чтобы Гаэтана не подумала, что он сам пришёл к Франческе. Он не приходил! Это она, она просила его зайти — хотела о чем-то поговорить!..

— Бенедетта после ужина около конюшен гуляла с мессиром Леричи, — наябедничал шут, если и выставляя девицу гулящей, то обеляя её от обвинения в убийстве, — а Глория, наверное, с внуком и сыном…

— Убийце, если это статс-дама или фрейлина, вовсе не обязательно было уходить — достаточно просто зайти в свою комнату, — задумчиво проронил инквизитор.

— Да не может это быть фрейлина, — поморщился начальник тайной службы. — Тиберио Комини никакую фрейлину на порог бы не пустил. Это мужчина.

— А почему вы уверены, что убивший Франческу — и есть отравитель? — инквизитор метнул синий взгляд в начальника тайной службы.

Тот вздохнул.

— Ну, уж… Верджилези и Бартолини — подруги… Но вот почему потребовалось убивать Франческу в коридоре? Разве не проще было бы покончить с ней у неё же в покоях? Ладзарино прав — риск огромен. Могли заметить, а закричи она… Ты уже мертвой её нашел? Она не шевелилась? — обратился д'Альвеллак Альмереджи.

Тот зло усмехнулся.

— Удар в сердце… Она лежала почти посередине коридора, ногами к чулану, руки чуть раскинуты… Ты же видел. Я не трогал, только пульс… Но она остыть не успела. В десять я у герцога был, перед тем минут за пять, ей сказал, что приду. Через полчаса в коридоре был. Она была уже мертва. — Теперь руки Альмереджи перестали трястись. Его лицо вдруг искривилось в растерянную и пакостную гримасу, — а ты был прав, оказывается, Чума.

— Прав?

— Насчет парика. Он съехал…

— Тьфу… — это Чуму ничуть не занимало.

Грациано Грандони видел Ладзаро Альмереджи на вечернем туалете герцога. Сам он ушёл одним из первых, где-то в четверть одиннадцатого. В это время либо фрейлина, либо кто-то из тех, кто не был на вечернем туалете у герцога, прокрался в женский коридор и убил Франческу. Кто был у герцога? Около дюжины придворных. Песте закрыл глаза, припоминая. Главный церемониймейстер Ипполито ди Монтальдо, главный лесничий Ладзаро Альмереджи, главный дворецкий Густаво Бальди, главный шталмейстер Руффо Манзоли, наставник принца Бартоломео Риччи, секретарь Григорио Джиральди, скалько Пьерлуиджи Салингера-Торелли, хранитель печати Наталио Валерани и референдарий Донато ди Сантуччи.

Чума напрягся. Странно. Он заметил, но не придал значения…

— На вечернем туалете у герцога не было Антонио ди Фаттинанти. Его место пустовало.

Лицо Ладзаро Альмереджи напряглось, он отрицательно покачал головой.

— Антонио там поминутно мелькает, у сестры… — пробормотал он, насупил брови и почесал губу, — и он с Франческой не враждовал, она его даже уважала. И Черубина тоже.

— Сейчас посмотрим, — Тристано д'Альвелла тяжело поднялся, — он не мог убить Тиберио Комини, Монтальдо видел его на турнире. Он никуда не отлучался.

Дверь в покои сенешаля были в конце коридора на втором этаже, за поворотом. Альмереджи и д'Альвелла направились туда. Портофино скептически поджал губы.

— Из Антонио какой убийца? Он и кинжала-то в руках держать толком не умеет. Да и раздобрел в последние годы порядочно…

Грациано Грандони не оспорил дружка, он и сам не подозревал Фаттинанти ни минуты, просто недоумевал, куда тот мог исчезнуть.

Недоумение его рассеялось через несколько минут. Начальник тайной службы и его соглядатай вернулись. Вид их был оплеванным. Из глаз Тристано д'Альвеллы ушло напряжение и подозрения в адрес Альмереджи, Ладзаро же был просто убит. Глаза его остановились, губы были белыми. Он не сразу услышал распоряжение начальника привести людей к спальне Фаттинанти, потом все же ушёл.

— Господи Иисусе, помилуй и спаси нас, грешных, — нетвердо проронил Тристано, плюхнувшись на стул, потом вяло пояснил, — Антонио отравлен. Лежит на полу. Посуды, бокалов, бутылок — ничего нет. Бестия. Дьявол. Как он успел? А этот-то, этот-то как выпить согласился? Дурак… идиот… — д'Альвеллавстал, пошатнувшись, как пьяный, и вышел.

— Мне кажется, — задумчиво проронил мессир Аурелиано Портофино, перебирая четки, — на один вопрос мессира д'Альвеллы ответ у меня есть.

Грациано Грандони молча смотрел на него и ждал.

— Убийцу надо искать среди высшей знати. Это человек, которого считают уважаемым. Безупречным. Фаттинанти мог принять бокал только из таких рук…

Глава 15. В ней медик Бениамино ди Бертацци отыскивает причину болезни мессира Грандони, а мессир Грациано ди Грандони находит способ лечения своего недуга

Вошёл Альдобрандо Даноли, смертельно бледный, почти прозрачный. Он уже знал об убийстве Бартолини и Фаттинанти. Казался пьяным или отходящим от глубокого похмелья. Каждое новое видение страшно изнуряло его. Он зримо слабел, мысли его путались. Когда болезненные фантомы исчезали, он мыслил четко, но понимания не обретал. Ему казалось, что стоит немного напрячься — и он поймёт, туман рассеется, ему удастся осмыслить происходящее. Иногда он говорил себе, что в совершающемся нет ничего мистического, его видения — просто отзвуки в мозгу его тайных переживаний. Иногда пытался отвлечься — вспоминал лица жены и детей, но тщетно, они не проступали. Прошлого не было, его словно отрезали, настоящее было кошмаром. Даноли молился о смерти — денно и нощно, ибо не видел другого средства обрести покой. Он был искушаем и проклят знанием запредельным, но то, что понимал — было ненужным, нужное же — он не понимал, понятое же — был не в силах изменить, а то, что мог бы изменить — менять было бессмысленно. Злобные слова Сатаны сбывались над ним. Вот он — ум человеческий, столь много мнящий о себе, вот оно — знание запредельное, вот оно искушение дьявольское… Господи, спаси меня!

Но сейчас, когда Даноли был свободен от сатанинских призраков, в нём вдруг проступило подобие понимания.