Маркс и Энгельс - Галина Серебрякова

Энгельс успокаивал себя мыслью, что очень скоро снова вернется к работе, к борьбе.

Швейцария показалась Фридриху невыносимой. После бурных событий в недавнем прошлом, разыгравшихся в этой стране, она превратилась в сытое, покойное болото, где самодовольные буржуа чувствовали себя превосходно, будто жабы под дождем. Кальвинизм — лицемернейшая из религий — железной паутиной оплел сознание мещан. Наслаждаясь покоем, они скорее смогли бы стать палачами революции любой страны, нежели вступиться за права какого-нибудь народа.

Прогуливаясь по набережной чистенькой, приглаженной Женевы, глядя на вяло катящее свои ясные волны озеро Леман, Энгельс томился изгнанием. Его все больше раздражала невозмутимость этой окруженной горами страны, где в кантонах всем заправляли владельцы сыроварен, часовых заводов и шоколадных фабрик.

Во время вынужденного пребывания в Швейцарии Энгельс не терял связи с «Новой Рейнской газетой» и посылал Марксу статьи и корреспонденции.

Только в середине января 1849 года, когда обстановка в Рейнской Пруссии несколько изменилась и опасность ареста отпала, он снова очутился среди друзей и единомышленников в Кёльне.

В обычный час за столом Маркса собрались все редакторы «Новой Рейнской газеты». Энгельс, взволнованный и счастливый, вглядывался в дорогие ему лица. Точно прошли десятилетия, так много изменений произошло в мире за короткие несколько месяцев.

В Париже президентом республики был избран Луи Наполеон Бонапарт. Он и его клика энергично расчищали путь к империи. В тисках контрреволюции оказались Вена и Берлин. Последней крепостью, над которой все еще гордо реяло красное знамя, был Кёль», но и этому свободолюбивому городу угрожала осада.

Несколько новых, ранее неведомых Энгельсу морщин, как рубцы от ран, пролегли на выпуклом, могучем лбу Маркса. Еще ярче и проницательнее стал взгляд его черных глаз. Похудел и возмужал Веерт, и иное выражение появилось в его небольших, крепко сомкнутых губах; более суровым казалось всегда немного печальное лицо Вильгельма Вольфа. Невозмутимым, хотя и заметно утомленным, выглядел Фрейлиграт. Еще подвижнее и хлопотливее были Дронке и Фердинанд Вольф.

Но ни малейшей растерянности и тем более уныния не чувствовалось среди редакторов «Новой Рейнской газеты». Наоборот. Приближающиеся бои как-то воодушевляли их, придавали торжественность их словам и действиям.

Дронке сообщил Энгельсу, что в редакции имеется восемь ружей и несколько сот патронов.

— Наш гарнизон в боевой готовности, — пошутил он при этом.

— Ты имеешь в виду типографских и редакционных работников? — спросил Энгельс.

— Конечно, но нам не хватало командира! Теперь ты вернулся, отлично. Будешь командовать!

В феврале Маркс и Энгельс предстали перед судом присяжных. Их обвинили в оскорблении власти. Но какое жалкое зрелище являл собой прокурор, когда заговорили обвиняемые! Каждое слово Маркса и Энгельса чудодейственно превращало мнивших себя великанами судейских чиновников в крошечных лилипутов. Обвинители превратились в обвиняемых.

Присяжные оправдали Маркса и Энгельса. Спустя два месяца «Рабочий союз» и его руководители порвали с мелкобуржуазными демократами. Предательство этих недавних союзников было слишком опасно в дни революционных боев.

Трусость, бесконечные колебания и иллюзии вождей мелкой буржуазной демократии, возглавлявших все движение 1848–1849 годов в Германии, в конце концов погубили революцию. Даже тогда, когда стало известно, что реакция собирает под свои черные знамена огромные силы, чтобы по примеру Кавеньяка нанести окончательный смертельный удар по тем куцым завоеваниям, которых добился народ в 1848 году, Франкфуртский парламент, вместо того чтобы призвать массы к революционным действиям, занялся составлением «имперской конституции».

Конституция была принята в марте 1849 года, однако ни король Пруссии, ни другие немецкие государи и правительства и не подумали признавать ее — это была конституция на бумаге, документ, не подкрепленный реальной властью, закон не силы, а бессилия.

Прусское правительство объявило имперскую конституцию анархическим и революционным актом и распустило палаты народных представителей. Так же стали поступать и другие немецкие государи и правительства.

Прусские войска начали концентрироваться вблизи Франкфурта.

На победу контрреволюции в Пруссии и Австрии Западная и Южная Германия ответила народными восстаниями в Саксонии, Рейнской провинции, Вестфалии, Пфальце и Бадене. Власть в этих районах и провинциях была захвачена вождями мелкой буржуазии, которая всегда и везде — во Франции, Англии, Германии, Италии — в силу своего двойственного положения неизменно приводила народные восстания и революции к поражению.

«Мелкая буржуазия, если бы это зависело от нее, — писал Энгельс, — вряд ли покинула правовую почву законной, мирной и добродетельной борьбы и вряд ли прибегла вместо так называемого духовного оружия к мушкетам и булыжникам. Как показывает нам история всех политических движений, начиная с 1830 г., в Германии, так же как и во Франции и в Англии, этот класс всегда хвастлив, склонен к высокопарным фразам и подчас даже занимает на словах самые крайние позиции, пока не видит никакой опасности; он боязлив, осторожен и уклончив, как только приближается малейшая опасность, он ошеломлен, озабочен, полон колебаний, как только вызванное им движение подхватывается и принимается всерьез другими классами; ради сохранения своего мелкобуржуазного бытия он готов предать все движение, как только дело доходит до борьбы с оружием в руках, — и, наконец, в результате его нерешительности, его всегда особенно охотно надувают и третируют, как — только побеждает реакционная партия».

На юге Германии, как, впрочем, и во всей стране, во главе движения стояли представители мелкой буржуазии, так называемое сословие бюргеров, которое господствовало в это время во всех парламентах и учреждениях. И хотя на втором этапе восстания оно захватило почти всех трудящихся города и деревни, тем не менее можно было заранее предсказать неизбежную обреченность восстания, ибо мелкобуржуазные вожди не способны к революционному действию. Парламентарии во Франкфурте болтали, протестовали, вопили, но не имели ни храбрости, ни ума, чтобы действовать, и когда после разгрома восстания парламент скончался, никто не заметил его исчезновения.

Маркс и Энгельс решительно отказывались от видных должностей, которые им предлагали руководители движения за имперскую конституцию, но в трудную для народа минуту они отважно бросились на помощь восставшим.