Варяго-Русский вопрос в историографии - Вячеслав Фомин

А чтобы у коллег никогда не мог появиться соблазн хотя бы самую малость усомниться в правильности норманской теории, он обвинил подлинных антинорманистов советского времени В.Б.Вилинбахова и А.Г. Кузьмина в недопонимании марксистской концепции происхождения государственности на Руси, т. е. представил их позицию в варяжском вопросе политически неблагонадежной (а это уже был сигнал компетентным органам). В противовес сказанному об антинорманизме Шаскольский утверждал, что «норманизм как научное течение», хотя и «ведет свое начало от изданных в 1730-х годах работах Г.З. Байера», вместе с тем сама теория скандинавского происхождения варягов и руси не была изобретена ни им, ни Миллером, а была заимствована этими учеными «из русской донаучной историографии - из летописи»[111] (немарксист А.А. Куник, помнится, именовал Нестора «самым старинным норманистом», «почтенным родоначальником норманистики»).

По мере усиления норманистских настроений в советской науке посредством работ археологов и филологов, произвольно трактующих источники в пользу норманства варягов и тем самым создававших видимость присутствия в русской истории мнимонорманских древностей, все более возрастала негативная оценка исторического наследия Ломоносова, ибо собою он олицетворяет антинорманизм. И сегодня, когда в нашей науке вновь восторжествовал «"ультранорманизм" шлецеровского типа»[112], в свое время разгромленный, как посчитал в 1931 г. норманист В.А.Мошин, С.А.Гедеоновым, в ней же воцарилась и шлецеровская оценка Ломоносова-историка, вошедшая уже и в справочную литературу.

Причем, как и в дореволюционное время, ее пропагандистами выступают в подавляющем случае исследователи, кто варяго-русским вопросом никогда не занимался, т. е. они также не способны, как и предшествовавшие им «ломо-носововеды», профессионально знать ни сам этот вопрос, ни его многочисленные и противоречивые источники, ни все его историографические и источниковедческие стороны, особенности и тонкости. Но при этом они, а многие из них, судя по затасканным штампам, даже не читали трудов ни Ломоносова, ни немецких ученых, с характерным для норманистов апломбом и элементами явного издевательства (чего только стоит их лексика) устраивают, словно во времена инквизиции, публичное судилище над своим соотечественником, составляющим гордость и славу России, за его научные взгляды, даже не предпринимая попытки понять их истинную природу, т. е. без предвзятости вчитаться в документы, и отлучают ученого от исторической науки. И все также, как и в былые времена, настойчиво сводя антинорманизм Ломоносова к «патриотизму», выставляя его в качестве воинствующего невежества и национализма, и в обязательном порядке противопоставляя его «научному» и «объективному» подходу немецких ученых к решению варяжского вопроса и прежде всего Миллера.

Надлежит сказать, что такая реакция части ученых была ответом (причем, не всегда осознанным) на изыскания «советских антинорманистов» 40-60-х гг., в целом говоривших о Ломоносове в самых превосходных тонах, но вместе с тем абсолютно неправомерно занижавших или даже представлявших (а тому еще способствовала агрессия фашистской Германии против СССР) в совершенно негативном свете деятельность и творчество немецких ученых Байера, Миллера и Шлецера (в чем, наряду с заявлениями о самой якобы незначительной роли варягов в русской истории, только и виделась ими «борьба» с норманизмом, но что на самом деле лишь компрометировало истинный антинорманизм и что отсрочило неизбежный крах норманизма, предрешенный трудом Гедеонова).

Например, С.А.Семенов-Зусер в 1947 г. уверял, что Миллер фальсифицировал русскую историю в духе Байера, с явным пренебрежением смотревшего на русскую науку и культуру. На следующий год М.Н.Тихомиров назвал Байера, очень далеко выходя за рамки академического разговора, «бездарным и малоразвитым воинствующим немцем, с отсутствием настоящего интереса к науке и ее задачам...», утверждая при этом, что «перед нами так и рисуется тупоумная физиономия "крупного" лингвиста». В 1955 г. он же отмечал в первом томе «Очерков истории исторической науки в СССР», что деятельность академиков-немцев «принесла не столько пользы, сколько вреда для русской историографии, направляя ее по ложному пути некритического подражания иноземной исторической литературе»[113]. С тех пор и на долгие годы повелось вести речь об отрицательном влиянии Байера, Миллера и Шлецера на российскую историческую науку, т. к. они «являлись авторами злополучного варяжского вопроса», именовать их «псевдоучеными», занимавшимися «злостной фальсификацией» русской истории, тенденциозно искажавшими исторические факты[114].

В таком отношении «советских антинорманистов» к Байеру, Миллеру и Шлецеру, разумеется, собственной вины Ломоносова нет, но после выхода статьи Шаскольского в 1983 г. и в условиях начавшейся перестройки счет был - под видом борьбы с издержками советской историографии - предъявлен именно ему. Так, в 1988-1989 гг. Л.П. Белковец, во многом справедливо ведя речь о заслугах Миллера перед отечественной исторической наукой (правда, преимущественно в духе С.В.Бахрушина и А.И.Андреева), подкрепляла свои слова исключительно только ссылками на мнения В.Н.Татищева (о работах которого, по ее утверждению, «с неменьшим уважением писал» Миллер), М.М.Щербатова, Н.М.Карамзина, С.М.Соловьева, П.П.Пекарского, К.Н.Бестужева-Рюмина, В.О.Ключевского и др. Но при этом она, как «советский антинорманист» нисколько не сомневаясь в норманстве варягов, с нажимом подчеркнула, не входя даже в малейшее расследование причин данного факта, но вынеся ему заранее готовый приговор, что «особняком в историографии XVIII в. стоит оценка исторических трудов Миллера, данная М.В.Ломоносовым. Ломоносов не принял норманистской концепции происхождения Русского государства Миллера и все его труды подвергал суровой и небеспристрастной критике». И этот голословный тезис, звучащий и сто, и сто пятьдесят лет тому назад, Белковец подтверждала лишь отсылкой на заключение Ключевского, что речь Миллера «явилась не вовремя», в «самый разгар национального возбуждения», да еще на ту негативную оценку, которую дал Ломоносову, по ее характеристике, «крупный историк конца XIX в.» А.Н. Пыпин, «чрезвычайно высоко» оценивший «достижения Миллера».

Показательно, что исследовательница с очень большим осуждением отнеслась, ничем не подкрепляя и этот вывод, к «необъективной оценке», данной в 1967 г. Г.Н.Моисеевой Миллеру как летописеведу. И также мимоходом, ссылаясь только на авторитет А.И.Андреева, отмела и замечания Н.Н.Оглобина, высказанные в адрес Миллера. А в пример всем критикам Миллера привела Татищева, точнее, в той подаче, в которой его приводил в своих работах Андреев: «В спокойной и благожелательной форме... выразил Татищев и свое несогласие с основными положениями речи-диссертации Миллера "О происхождении имени и народа российского" - о скандинавском происхождении легендарного Рюрика», обсуждение которой затем завершилось, навязывает Белковец читателю придуманную норманистами причинно-следственную связь, «переводом автора из профессоров в адъюнкты».

Также весьма показательно, что Белковец сразу же охарактеризовала Миллера в качестве человека, стоявшего «у истоков исторической науки в России...», «крупного авторитета в области истории и географии Российской империи...», разрабатывавшего приемы добывания из источников «достоверных исторических фактов». И в целом Миллер предстает под ее пером ученым, успешно осуществлявшим поиск истины, ибо, заставляет она, впрочем, так поступали и до нее, свидетельствовать его в его же пользу, «должность историка, полагал он, заключается в трех словах: "быть верным истине, беспристрастным и скромным"». Но, рассуждала Белковец далее, в послевоенное время, в связи «с общеполитической кампанией против "космополитизма" и "низкопоклонства перед заграницей", совершился коренной пересмотр роли академиков-немцев», в частности, Миллера, которого начали преподносить в качестве «фальсификатора русской истории, которого "с гениальной прозорливостью" разоблачал Ломоносов. В духе сложившихся к тому времени традиций обвинения во всевозможных грехах возводились на ученого без всяких ссылок на его труды».

Говоря, что в советское время «возврат к антинорманистским воззрениям XIX в. в их крайнем националистическом виде привел к тому, что у Миллера были отняты заслуги, казавшиеся неотъемлемыми», Белковец подчеркнула: «Сегодня приходится с горечью признать, что, поднимая в те годы из забвения славное имя Ломоносова, советская историография делала это в ущерб Миллеру...». Ею также констатировалось, что «в последние годы интерес к творчеству Миллера усиливается, заново формируется объективный подход к его наследию и к оценке его места в истории русской науки» и что «трудами И.П. Шаскольского и М.А.Алпатова положено начало своеобразной реабилитации Миллера как создателя и защитника норманской теории происхождения Русского государства». Отсюда и главный вывод автора: что с появлением новых публикаций «о скандинаво-русских отношениях в период образования и начального развития древнерусского государства...» - а из их числа была названа работа археолога Г.С.Лебедева, ученика Л.С.Клейна, «Эпоха викингов в Северной Европе. Историко-археологические очерки» (Л., 1985) - «настала пора и для объективной оценки речи-диссертации... которую мы долгое время игнорировали, делая вид, что ее не существует»[115].