Страхи мудреца. Книга 2 - Патрик Ротфусс

— А у тебя руки сильные, ловкие и запястья подвижные.

Она вопросительно посмотрела на меня.

— Ты чем на жизнь зарабатываешь?

— Я студент в Университете, и там я работаю с тонкими инструментами, с металлом и камнем, — объяснил я. — А еще я музыкант. Я играю на лютне.

Вашет как будто встревожилась, но потом расхохоталась. Она отпустила мои руки и горестно покачала головой.

— Еще и музыкант вдобавок! — сказала она. — Просто великолепно. Кто-нибудь еще об этом знает?

— А какая разница? — спросил я. — Я своего ремесла не стыжусь!

— Да нет, — сказала она. — Не стыдишься, конечно. Отчасти в этом-то и проблема.

Она тяжело вздохнула и медленно выпустила воздух.

— Ладно. Чем раньше ты об этом узнаешь, тем лучше. В конечном счете, это избавит нас от многих неприятностей.

Она посмотрела мне в глаза.

— Ты — шлюха.

Я поморгал.

— Прошу прощения?

— Послушай минутку. Ты же не тупой. Ты, должно быть, заметил, что существуют колоссальные культурные различия между нашей страной и той, где ты вырос…

— Содружеством, — сказал я. — Да, ты права. Культурная пропасть между Темпи и мной была колоссальной по сравнению с другими наемниками из Винтаса.

Вашет кивнула.

— Отчасти это потому, что у Темпи мозгов меньше, чем сисек, — сказала она. — К тому же во внешнем мире он неопытен, как свежевылупившийся цыпленок.

Она махнула рукой.

— В общем, помимо всего этого, ты прав. Различия колоссальны.

— Я заметил, — сказал я. — Например, у вас, похоже, нет табу на обнаженное тело. Либо дело в этом, либо Темпи немного эксгибиционист.

— Интересно, как ты об этом узнал? — хихикнула она. — Но ты прав. Тебе это может показаться странным, но мы действительно не особо боимся обнаженного тела.

Вашет призадумалась, потом, похоже, приняла какое-то решение.

— Вот. Проще будет тебе показать. Смотри.

Я увидел, как ее лицо обрело знакомую адемскую бесстрастность, сделавшись пустым, как чистый лист бумаги. Одновременно с этим ее голос утратил практически все интонации, сделавшись ровным, лишенным эмоций.

— Скажешь, что я имею в виду, — сказала она.

Вашет подступила вплотную, избегая смотреть мне в глаза. Ее рука говорила: уважение.

— Ты сражаешься как тигр.

Лицо у нее было каменное, голос ровный и спокойный. Одной рукой она стиснула мое плечо, а второй пожала мне локоть.

— Это похвала, — сказал я.

Вашет кивнула и отступила назад. Она преобразилась. Лицо оживилось. Она улыбнулась, заглянула мне в глаза и подступила поближе.

— Ты сражаешься как тигр! — воскликнула она. Ее голос был полон восторга. Одну руку она положила мне на плечо, второй обхватила мою руку повыше локтя и стиснула мой бицепс.

Я внезапно смутился оттого, что мы оказались так близко друг к другу.

— Это сексуальные заигрывания, — сказал я.

Вашет вновь отступила и кивнула.

— Ваш народ воспринимает некоторые вещи как сугубо интимные. Обнаженную кожу. Телесный контакт. Близость тел. Любовные игры. Для адем во всем этом нет ничего особенного.

Она посмотрела мне в глаза.

— Ты хоть раз слышал, чтобы кто-нибудь из нас кричал? Повышал голос? Или говорил достаточно громко, когда нас кто-то может подслушать?

Я немного подумал и покачал головой.

— Это потому, что для нас разговор — дело частное. Интимное. И выражение лица тоже. И это…

Она коснулась своего горла.

— Тепло, создаваемое голосом. Эмоции, которые это выражает. Все это — очень личное.

— И ничто не выражает эмоции сильнее музыки, — вдруг понял я. Это была слишком непривычная мысль, с ней требовалось свыкнуться.

Вашет кивнула с важным видом.

— Семья может петь вместе, если они близки друг другу. Мать может петь своему ребенку. Женщина может петь своему мужчине.

Говоря это, Вашет слегка порозовела.

— Но только если они очень сильно влюблены и совсем-совсем одни. А ты? — она указала на меня. — Ты — музыкант! Ты поешь перед полным залом народу. Для всех сразу. И ради чего? За несколько пенни? За бесплатный обед?

Она сурово взглянула на меня.

— И ты поешь снова и снова. Каждую ночь. Кому угодно!

Вашет горестно покачала головой. Ее слегка передернуло, ее левая рука машинально сделала несколько грубых жестов: ужас, отвращение, упрек. Видеть сразу два способа выражения эмоций было довольно устрашающе.

Я представил, как стою на сцене «Эолиана» голым, а потом пробиваюсь сквозь толпу, по очереди прижимаясь к каждому из присутствующих. К молодым и старым. Толстым и тощим. Богатому аристократу и безденежному мещанину… Мысль мне не понравилась.

— Но ведь «игра на лютне» — это тридцать восьмой элемент кетана! — возразил я, сам понимая, что хватаюсь за соломинку.

Вашет пожала плечами.

— А двенадцатый — «спящий медведь». Но тут у нас не встретишь ни медведей, ни львов, ни лютен. Некоторые названия дают понять суть. А названия кетана предназначены для того, чтобы скрывать истину, чтобы можно было говорить об этом, не пуская тайны на ветер.

— Понятно… — сказал я наконец. — Но ведь многие из ваших побывали во внешнем мире. Ты сама отлично говоришь по-атурански, и в голосе твоем много тепла. Ты-то должна понимать, что в пении ничего дурного нет.

— Ну, ты тоже побывал во внешнем мире, — спокойно ответила она. — И ты-то должен понимать, что нет ничего дурного в том, чтобы совокупляться с троими мужиками по очереди на краю очага в многолюдном трактире.

Она пристально посмотрела мне в глаза.

— На камне, пожалуй, жестковато будет… — возразил я.

Она захихикала.

— Ну ладно, так и быть, подстелем одеяло. И как ты назовешь такую женщину?

Спроси она меня об этом два оборота назад, когда я только вернулся из Фейе, я бы ее, наверно, не понял. Поживи я с Фелуриан чуть подольше, вполне возможно, что я не нашел бы ничего странного в том, чтобы заниматься любовью на краю очага. Но я уже успел снова пожить в смертном мире…

«Шлюхой», — подумал я про себя. К тому же дешевой и бесстыжей шлюхой. Я был рад, что не стал никому говорить о желании Темпи научиться играть на лютне. Как он, должно быть, стыдился своего невинного порыва! Я подумал о том, как юный Темпи мечтал учиться музыке, но никому об этом не говорил, потому что понимал: это непристойно. У меня аж слезы на глаза навернулись.

Должно быть, мои чувства отчасти отражались на моем лице, потому что Вашет мягко пожала мне руку.

— Я знаю, вам трудно это понять. Тем труднее, что вы даже никогда не пытались представить, что можно думать иначе.