Жестокие всходы - Тимофей Николайцев

Но, судя по тем сомнениям, что Эрвин прочитал в их взглядах — хрипатый горбун особым авторитетом у них не пользовался, а под наставленными штыками и вовсе остался в меньшинстве… нет, не в меньшинстве даже — в одиночестве. Землекопы понемногу отпячивались за обочину — по шагу, по полшага… и очень скоро подле горбуна не осталось ни единого человека. Он даже башкой покрутил и скосил разъярённым глазом на образовавшуюся около него пустоту.

— Это наши дела, подземные! — сказал он… ещё упорствуя, но уже сдаваясь. — И городской власти они не касаются…

— Подземные свои дела — вот под землёй и держите! — тут же посоветовали ему. — Здесь тебе не шахта, а улица городская — значит, власть тут жандармская и произволу не быть!

— Да, послушай… — увещевал его хрипатый. — Брешет же вам пацан.

— Р-р-разойдись! — будто издеваясь над ним, вдруг зарычал и даже пригавкнул в конце рыка тот жандарм, который спешивался и подбирал монету. Он тоже целил винтовочным стволом под ноги горбуну, хоть и путался в слишком свободном ремне.

— Не на ту калитку лаешь, служивый! — с обидой произнёс горбун. — Смотри… пока ворота стережёшь — через задний двор дом обнесут!

— Давай-давай… — повторил пеший, справившись, наконец, с винтовкой. — Бреди подобру-поздорову… пока вслед не пальнули!

— Духовник ваш, полковой — тоже ведь не одобрит, что ты, морда жандармская, в коричневое целишься.

— Р-р-разберёмся! Кому сказано — расходись на все пять! Давай-давай. Вот-вот, так вот…

Всадник на белой лошади, надменный и презрительно смолчавший на всё дальнейшее — смотрел, как землекопы поднимают на плечо кирки и заступы, как переходят на другую сторону улицы… Горбун тоже побрёл следом, то и дело оглядываясь на Кривощёкого — пока не слился с остальными.

— Ну, смотри, пацан… — остерёг Эрвина пеший жандарм, когда он, старательно припадая на отдавленную горбуном ногу, доковылял до стремени породистой белой лошади, нетерпеливо перебиравшей изящными точёными копытами. — Если сбрехал, так господин младший урядник прикажут пять шкур с тебя спустить! Я лично твоей жопой тогда займусь… Понял?

— Не сбрехал, дяденька… — с облегчением удавленника, только что вынутого из петли, замотал головой Эрвин. — Мамкой клянусь!

— Где, говоришь, его видел?

— Так на Свайном… Там дом Приговорённый, что на Овражьем краю — над самым обрывом уже фундаментом висит, знаете поди…

— Мы-то — всё знаем! А ты сам-то — с чего вдруг там обнаружился?

— Так я ж — с Волопайки! Меня там любая собака знает! Я от Площади домой сразу побёг, едва дышать попустило… Маманька-то мне велела — сразу, мол, домой…, а то папка злой придёт, Колодцу деньги отдав… Он всегда по Воскресеньям злющий! Вечно норовить тогда по мордасам мне съездить — да по самой болячке! Вон, дяденька, посмотрите… — нескончаемо ныл Эрвин, то и дело подставляя под жандармский взгляд изуродованную свищом щёку.

— Тьфу! — отпрянул в седле молодой урядник, в какой-то момент хорошенько его разглядев. Даже белая лошадь под ним — и та нервно дёрнула шкурой на холке и звонко попятила.

Пеший дядька-жандарм тоже поспешно опятиуглился и сплюнул — отчётливо ритуальным плевком:

— Куда на людей-то прёшь, поганая морда! — заругался он, за воротник оттаскивая Эрвина от стремени своего начальства. — Голенища господину младшему уряднику не изгваздай! Сейчас мы конно поедем, а ты — около стремени моего побежишь. Понял? Смотри у меня — попытаешься стрекоча дать, так я прямо в жопу тебе пальну. Будешь тогда с обоих концов такой дырявый!

Среди своих товарищей, этот дядька, должно быть, числился записным балагуром — трое других верховых готовно загоготали над его шуткой, и даже господин младший Урядник и тот сдержанно улыбнулся.

— Да, как я побегу-то, дяденька? — довольно фальшиво опешил тогда Эрвин. — Этот бугай — напрочь мне ногу раздавил… Я ходить-то не могу толком.

— Побежишь! — уверенно пригрозил жандарм. — А нет — так штыком тебя погоним! Видал?

Эрвин опасливо скосил глаза на тусклое трехгранное острие.

— В жопу тебе воткну и на скаку буду проворачивать, а-ха-ха… Пока до Свайного дошкондыбаешь — так, глядишь, и новая дырка там рассверлится!

Эти однообразные шутки про его жопу и дырку в ней Кривощёкого сразу насторожили — с дядькой-жандармом явно было не всё в порядке. Не самой лучшей идеей было проситься к нему на лошадь…, но и бежать рядом с конными, чтобы по приезду на место оказаться выдохшимся, хоть падай — Эрвин тоже не собирался. Пока он ещё не выпутался из всей этой истории, только лишь выторговал себе немного форы. Так что лишать себя даже малой возможности побега было бы глупо.

— Ой! Сломал, кажется! — и Эрвин подломился в колене, шлёпнулся задом на мостовую прямо около копыт каурой кобылы… и заплакал — натуральными, хоть и слишком обильными слезами. — Смотрите, дяденьки…

Он подобрал штанину, показывая жандармам то место, по которому потоптался горбун. Зрелище оказалось, что надо — здоровенный, на полноги, синяк…ещё неспелый, но прямо на глазах наливающийся тёмным кровяным соком.

— Вставай-вставай… — не поверил ему дядька-жандарм, легонько щекоча штыком и поддевая под самый окорок. — Подымай-ка свою жопу, мало́й.

— Не могу! Хоть режьте меня, сироту, прямо тут — на дороге!

— Это можно… — плотоядно согласился на то пеший жандарм… но, вовремя узрев от начальства ещё один нетерпеливый знак подбородком — оседлал каурую, потом рывком затащил наверх и Кривощёкого, усадил впереди себя, плотно облапив того за бедра.

И в самом-то деле — занялся над городом дождь, забарабанило уже по ближайшим крышам. Того и гляди, разразится настоящий ливень… промочит насквозь голубые мундиры — и так уже разукрашенные дождевыми кляксами, что твои леопарды. Совсем некогда им было разбираться с ноющим пацаном — врёт он или нет насчет сломанной ноги… А ну, как разбудит этот дождь Болтуна с полными карманами запретного золота, прогонит его с крыльца?

Едва Эрвин кое-как уселся — жандармы размашисто развернули коней, пугнув с мостовой какую-то спешащую домой бабу, и тронулись обратно по Громовому…

Ездить верхом Кривощёкий, разумеется, не умел.

Каурая пошла до того тряской иноходью, что Эрвину пришлось наклониться вперёд и накрепко вцепиться в гриву, иначе он свалился бы немедленно. Странный дядька-жандарм, так не отпустивший его бёдер, ещё больше усугубил ситуацию — скабрезно заржал и обеими руками потянул Эрвина на себя, отчего высокая лука кавалерийского седла пристроилась ему аккурат между булок, подпрыгивающих вверх при каждом движении лошади… Судя по тому, как гоготали трое остальных жандармов, и как брезгливо отворачивался от их потехи господин младший урядник — дядька выделывал позади Эрвина что-то совершенно уж непристойное.

К счастью, этот позор продлился недолго — они совсем немного