Поступь империи. Бремя власти: Между западом и югом. Бремя власти - Иван Иванович Кузмичев

ведь их натаскивали как матерых гончих. Это Митюха понял только несколько лет спустя, да и то не сам, а после беседы со Старшим братом.

Нет, напрямую об этом никто не говорил, но и скрывать от своего протеже истину тогда еще царевич не стал – ценил доверие выше сиюминутной выгоды. За это Прохор ему благодарен до сих пор, он знает – что бы ни случилось, Старший брат выслушает и поймет, поможет преодолеть все преграды. Ну а то, что он царь… что ж, это только стимул служить лучше, отдавая всего себя во благо Отечества!

Встреча с командующим корпусом «Русских витязей» – это не просто разговор с генералом, это куда большее. Ведь Прохор Митюха мой воспитанник, как ни парадоксально это звучит. Сам не особо старше его, но слушает меня будто древнего старца. И он для меня как младший брат, на него возлагаю большие надежды, но и требую немало. Думаю, он это понимает и не разочаровывает…

– Здравствуй, Старший, – улыбаясь, произнес Прохор.

– И тебе не хворать, Прошка, – по-доброму отвечаю ему.

Оба рады встрече, ведь последняя была ой как давно! Наедине мы со старым другом можем общаться без экивоков, чем без зазрения совести пользуемся. Так что дальнейший разговор проходил сидя в креслах с кружкой сбитня и холодными мясными колбасками с хреном.

А что, вполне неплохо прочищает мозги, особенно в такие дни, когда голова пухнет от информации и хочется исчезнуть на недельку-другую. Судя по тому как Прохор с энтузиазмом накинулся на мясное – дела у него не медовые. Хотя оно и понятно – генеральские погоны много тяжелее полковничьих.

– Рассказывай, как дела, по какому вопросу пришел.

– Неужели к тебе, Старший, больше нельзя прийти просто так?

– Ты прекрасно знаешь, что витязям я всегда рад, но вы не станете тревожить меня по пустякам. А ты, Прохор, в особенности, так что давай говори, что гложет.

Генерал качнул головой, соглашаясь с моими, надо признать, довольно жиденькими доводами, и, отпив сбитня, начал:

– Хочу попросить тебя поставить нас на острие атаки.

Чего-то подобного я ожидал, поэтому тень, набежавшая на лицо, не превратилась в мрачную тучу. Медленно считаю до десяти и выпускаю сквозь зубы воздух. Прохор понимает меня, знает, что берегу ребят не просто так, но поступает не лучшим образом. Именно поэтому словесную шелуху отбрасываю за ненадобностью и напрямую спрашиваю о главном:

– Причина?

На губах молодого генерала мелькнула грустная улыбка и пропала.

– Хоть наш полк уже и не полк, считай шесть полноценных батальонов, и витязи побывали не в одном десятке сражений, но до сих пор многие считают нас мальцами, не заслуживающими гвардейского знамени. Первый батальон-то знают себе цену – проливали кровь как водицу, да и второй с третьим тоже закалены, но остальных эти разговоры угнетают, подрывают не только боевой дух, но и авторитет всего корпуса. Младшим хоть и по семнадцать лет минуло, а ничего кроме потешных баталий за плечами нет.

Сижу и не знаю, смеяться мне или плакать. Вот честно! Я, конечно, понимаю Прошку и ребят остальных понимаю, но столь детского объяснения громогласного заявления не ожидал. А ведь думал, что Митюха повзрослел, вон и погоны генеральские, но нет, хоть властью он обременен, порой продолжает думать старыми шаблонами.

Грустно. Моя ошибка. Взвалил на парня столько всего, а о том, каково ему придется, не подумал. Ломаю его по своему усмотрению, а он ни сном ни духом, подчиняется, да еще восторженно слушает все мои объяснения. Правда, как бы жалко не было парня, больше никто другой не потянет всего того, что уготовано для «Русских витязей», именно поэтому спешу «вырастить» такого, как Прохор, чтоб воспитанник вел ребят за собой, знал все тонкости корпуса и чувствовал даже тех выпускников, которые оказались на гражданской стезе.

– Скажи-ка мне, генерал, главную заповедь корпуса.

Прохор смутился, но ответил без запинки:

– «Служить верой и правдой государю, чтить православие и помнить о былом, дабы не исчезнуть в грядущем».

– Если ты помнишь, так почему просишь о такой глупости?

– Так при чем здесь заповедь? – удивился Митюха.

Смотрю на него и вижу, что Прошка действительно не понял. Разочаровался ли я? Немного. Но, быть может, это и к лучшему, что отличные воин и стратег одновременно с этим никудышный политик? А то этих за последнее время изрядно наплодилось, будто мышей в заброшенном амбаре, что впору кастинг устраивать на адекватного пиар-помощника.

– А при том, младший, что витязи обязаны служить, не просто проливая кровь во благо Отечества, но и думать о будущем. Бить противника можно разным оружием, и задача корпуса в ближайшее время сохранить себя не только как отличный военный отряд, но и как спаянную ячейку общества. Вы воюете там, где нужно России, и выполняете все лучше многих, и думать о том, что вас берегут только потому что когда-то были желторотыми юнцами – сущая околесица! Вопросы?

Под конец я даже слегка повысил голос, не сдержался. А Прошка, вошедший с гордой осанкой, теперь сидит поникший – давненько ему мозги никто не вправлял. Хотя оно и понятно – святые отцы, что приставлены к витязям в походе, еще должного доверия не заслужили, а епископа Варфоломея из Петровки я ни за что не отпущу. Он слишком важен для России, чтобы его подвергать такой опасности!

Я жадно приник к сбитню, Прохор молчал. И не произнес ни слова до тех пор, пока передо мной не опустела тарелка с колбасками. Только тогда он встал, поклонился в пояс и с улыбкой сказал:

– Спасибо, Старший, вовремя ты меня охолонил.

Нужен ли тут ответ? Думаю, нет, главное он понял, а я лишь слегка кивнул. Генерал развернулся и вышел из кабинета, оставляя меня наедине с кипой бумаг, в которой лишь малая часть была со сведениями о грядущей битве, про которую принц Савойский даже не догадывается.

Середина июня 1715 года от Р. Х.

Стамбул

Князь Никита Николаевич Трубецкой давно не пребывал в таком чудном расположении духа. Даже полуденная жара, когда тень не спасает от зноя, и та не повлияла на русского посла. Его дом, также являющийся посольским представительством, хоть и находился на самом отшибе Царьграда, но запущенным не был. Да чего говорить, многие центральные здания уступали русскому представительству не только внутренним убранством, но и внешне. И это неспроста.

Умный дипломат в первую очередь изучает страну, в которую следует, и только потом начинает работать. Князь Трубецкой эту нехитрую, но архиважную истину понял сразу, когда только собирался отправиться в Османскую Порту – удивительную страну, увядающую, похожую