Трагедия на Неве. Шокирующая правда о блокаде Ленинграда. 1941-1944 - Хассо Стахов

Запись за 12 августа в журнале боевых действий 132-й пехотной дивизии гласит: «Контрудар с целью возвращения опорного пункта „Песчаный карьер“ не увенчался успехом из-за сильного артиллерийского огня и обстрела прямой наводкой, который вели десять танков противника». А в полночь появляется такая запись: «Несмотря на тяжелые, продолжавшиеся весь день атаки десяти вражеских батальонов, поддержанных артиллерией, танками и самолетами штурмовой авиации, передовая полоса боевых действий прочно удерживалась за исключением одного участка, где противнику удалось вклиниться на глубину 300 метров. Уничтожены 19 танков противника, из них девять в ближнем бою». Отмечается также один из наиболее отличившихся бойцов, фельдфебель и кандидат в офицеры Райн, «который уничтожил в ближнем бою два танка, а после гибели командира роты принял командование на себя. Ему удалось вместе со своими солдатами отразить несколько вражеских попыток прорыва, проявив при этом исключительную храбрость».

Более поздняя запись свидетельствует: «Так как больше не было резервов, сложилось угрожающее положение. Дивизия придала полку собранные со всех концов остатки 132-го саперного батальона в составе 1 офицера, 2 унтер-офицеров и 50 солдат и направила их в его расположение в ускоренном порядке на автомобилях». Все это напоминает рассказ об одном командире полка, который с горьким юмором докладывает наверх, что посылает весь полковой резерв на угрожаемый участок фронта на своем «фольксвагене».

132-я пехотная дивизия вновь теряет сотни своих солдат. Многих из них не удается больше подобрать и похоронить. Штаб одного из батальонов оказывается погребенным в развалинах командного пункта вместе с командиром, его адъютантом посыльными, связистами и всей аппаратурой. Сотни солдат получают ранения и контузии, их доставляют на носилках на ближайший медицинский пункт. Один из молодых радистов заносит мало разборчивыми каракулями в свой дневник: «Длинные колонны немецких пехотинцев возникают из облаков пыли, образующихся каждый раз при разрыве снаряда. Вечерняя заря простирает фиолетовый свет над измученной землей. Солдаты идут по ней спотыкаясь, в разорванной грязной форме, некоторые с медицинскими повязками. Стонут раненые на носилках. Обрубок руки, замотанный грязно-красным бинтом, торчит, упираясь в небо. Один из раненых прерывисто дышит, молясь при этом. Я спрашиваю каждого с растущим беспокойством о своем друге: „Не видел ли кто-нибудь ефрейтора Хасселя? Имя его Альфонс. Он радист из 10-й роты“. Но солдаты качают головой или молча, шатаясь от усталости, проходят мимо».

Среди тех, кто погиб в эти дни, был также командир 437-го гренадерского полка, полковник, которого солдаты особо почитали, называя «Папашей Киндсмюллером». Старый вояка и дуэлянт, отличившийся еще в Первую мировую войну, знал по имени не только каждого солдата, но и всех лошадей своего полка. В связи с тем что обстановка стала критической и запутанной, он решает сам идти вперед, чтобы указать дорогу подкреплению. Но местность уже больше не узнать, настолько она перепахана снарядами. Солдаты теряют ориентировку. При этом они, сами того не подозревая, попадают в зону обстрела одного из подразделений своего же полка. Те, уже не раз попав в окружение, каждый раз с трудом выходят из него, и им кажется, что опасность вновь угрожает им с тыла. Они открывают огонь. Киндсмюллер погибает на месте. Многие плачут, как будто потеряли собственного отца.

Тринадцатая глава

БОЙ ЗА ВЫСОТУ 50,1 — ЗАТЕМ ДРАМАТИЧЕСКИЙ ОТХОД

Образ бесстрашных гренадеров, со стальным лицом противостоящих превосходящему противнику, годится скорее для пропаганды ореола стойкости, но он далек от истины. Ведь совершенно очевидно, что у солдат случается истерика, наступает шок, их охватывает оцепенение, переходящее в панический ужас. Генерал Фриц Линдеманн вынужден был об этом поведать еще под Гайтолово. Тогда это были тревожные симптомы реакции на условия, превышающие возможности человеческого организма. Тогда такие случаи еще были единичными. Но мы знаем, что затем все чаще имели место паника и бегство, игнорирование приказов стоять до конца и открытое неповиновение. Неправда, что офицеры высокого ранга оставляли без внимания такие кризисные ситуации. Докладная записка генерала Томашки, командира 11-й пехотной дивизии, является примером того, каким тяжким грузом лежала на многих из них ответственность и какое внимание уделяли они заботе о личном составе. Хотя, правда, был также один из немецких генералов, командовавший на берегах Невы, который бойко рапортовал, что «будет и дальше сражаться, даже если для пропитания всей его дивизии потребуется лишь одна полевая кухня».

Имели место и такие случаи, как с одной из рот 18-го штурмового батальона (особое подразделение 18-й армии, состоявшее из добровольцев, в котором служил также и Хассо Стахов. — Ю. Л.), когда солдаты пошли в контратаку, не имея не единого патрона в карабинах, лишь примкнув штыки к ним. Но были ведь и целые батальоны, отступавшие с демонстративно открытыми пустыми подсумками и коробками для боеприпасов, где солдаты не обращали внимания на офицеров, орущих на них и проклинавших все на свете. Были также подразделения, разбегавшиеся в разные стороны при массированном артиллерийском обстреле. Эти картины заставляют с горькой усмешкой вспоминать бравые парады немецких полков на Центральной аллее Восток — Запад в Берлине. А тот, кто еще хранит в памяти грандиозные выступления советской военной элиты на Красной площади в Москве, с трудом может представить себе убегающих красноармейцев. Культ безгранично разрекламированного героя, стоявшего при любых обстоятельствах, подобно скале, был прекрасным в своей жути изобретением как Гитлера, так и Сталина. Гренадеры и красноармейцы знали намного лучше, как все обстояло на самом деле.

В журнале боевых действий 132-й пехотной дивизии мы читаем, к примеру, о группе солдат из соседней 1-й пехотной дивизии, которых ей придали после того, как были выведены из строя все командиры. Мы узнаем, как тридцать человек были собраны энергичным фельдфебелем, распределены сообразно их квалификации и отправлены на передовую. Но были выявлены также явно выраженные случаи «морального разложения личного состава». Двадцать человек воспротивились попыткам собрать их и разбежались. Все они «производили впечатление морально подавленных и опустившихся людей, у которых уже просматривались большевистские повадки». Что имеется в виду под «повадками», неясно, и, пожалуй, это можно обосновать бытующим в то время образом врага. На другой странице журнала говорится: «…столь малый боевой состав можно объяснить тем, что под воздействием продолжавшегося весь день артиллерийского обстрела солдаты небольшими группами отходили назад». Более понятным языком это можно выразить так: измотанные боями, смертельно усталые, измученные солдаты больше не в состоянии видеть, как гибнут их товарищи один за другим. У них не выдерживают нервы. Тот, кто однажды пережил жестокий артиллерийский обстрел, находясь в лесу, когда сверху сыплются осколки и нет никакой возможности укрыться от них, кто видел человеческие тела, из которых осколки, подобно птицам-стервятникам вырывают целые куски мяса, — этот человек быстро доходит до критического состояния, когда уже больше нет сил переносить такие моральные нагрузки.