Родники рождаются в горах - Фазу Гамзатовна Алиева

горах не смолкали бои. Врагам скала как бельмо в глазу. Любая может скрыть джигита. Горы непроходимы для чужеземцев — аулы, как орлиные гнезда, вырастали высоко на неприступных утесах. Сейчас и аулы заброшены и забыта слава наших предков.

Хаджимурад чувствовал, что отец очень взволнован.

— В ваших музеях старинная посуда, — продолжал Жамалудин, — заржавленные ружья хранятся, а о судьбах героев-горцев только ветер поет…

— Хорошо бы, — размечтался Хаджимурад, — этот камень поставить у школы. Тогда каждый ученик, кроме правил грамматики, помнил бы повесть о храброй горянке.

— Это — не единственная повесть, которую надо бы помнить. Сколько можно отыскать немых свидетелей человеческих подвигов в наших горах. — Жамалудин помолчал. — Ученые ищут, стараются прочитать надписи, — добавил он горько.

Оба — отец размеренно, сын, прыгая с камня на камень, подошли к реке. Здесь они расстались. Жамалудин зашагал к аулу, а Хаджимурад, радуясь свободному дню, погожему утру, переходил от камня к камню, выбирая подходящий. Но вдруг перед ним, отодвигая все в сторону, возникло видение: Жамилат — отважная девушка в мужской одежде. В его воображении она походила на Шарифат — такая же строгая, стройная. Только косы у Шарифат были светлые.

«Если понадобится, то и Шарифат встанет на защиту горского намуса. Шарифат! За этой горой — ее аул. А что если подняться на гору! Сегодня! Сейчас. Что делает Шарифат? Читает, склонившись над книгой, или сидит за станком? Какие узоры сплетает она на ковре? А Ибрагим? Ибрагим, может быть, стоит рядом, смотрит на нее и улыбается».

Вспомнил об Ибрагиме, и волна боли на минуту захлестнула сердце.

«Надо было спросить, кто для нее Ибрагим. Если он ей больше, чем друг, зачем я буду мучить себя? Сразу надо захлопнуть двери перед мечтами, которым не суждено сбыться. А Багжат… Почему, вспоминая о Шарифат, тут же вижу перед собой Багжат? То она, то Шарифат… Не могу сам ни в чем разобраться. Безвольный я какой-то».

Поглощенный своими думами, Хаджимурад не заметил, как очутился у самой подошвы горы. Притворяясь перед самим собой, что не знает, куда идет, не оглядываясь, Хаджимурад быстро поднимался вверх.

Вот взобравшись на обломок скалы, чтобы передохнуть, Хаджимурад оглянулся. Напрямик путь был нелегкий — приходилось перескакивать через родники, прыгать по камням.

Вон он, аул Горчок! Намного меньше Цибилкула.

Под солнцем блестели шиферные крыши, резала глаза снежная белизна двухэтажного здания школы.

«Что я скажу, если спросят, зачем пришел?» — мелькнула мысль. «Но возвратиться обратно, не повидав Шарифат? Я придумаю, что угодно: скажу, из табуна убежала колхозная лошадь, и я ее разыскиваю. Конечно, Ибрагим не поверит. Ну и пусть не поверит!» — махнул он рукой, поднимаясь все выше, все быстрее. С каждым шагом уверенность сменялась робостью.

Подойдя совсем близко к аулу, Хаджимурад сел на небольшой камень. Неподалеку, как прижавшиеся друг к другу гуси, расположились дома. Крыша одного служила верандой другому. К аулу со всех сторон сбегались узкие тропинки. На ярко-зеленой лужайке они казались коричневыми лентами, оброненными длиннокосой, поспешно бежавшей девочкой. Одни тропинки вели к самой вершине горы, другие уводили в глубь ущелья, третьи вниз — к реке, к родникам, в поле… «Здесь она ходит. Какой же ее дом? Не тот ли, где на веранде развесили белье, или тот, где на крыше сушат траву?»

Глаза Хаджимурада перебегали с одного дома на другой. «Красивый аул. И название интересное — Горчок. Наверное, и легенда существует о его рождении».

Хаджимурад уперся локтями в колено, положил на ладонь подбородок. Ему хотелось придумать какую-то необыкновенную легенду про этот аул, который неожиданно стал таким близким.

«Горчок, откуда произошло само название? Ведь не само по себе… Когда сюда пришли люди в поисках удобного места для жилья, может быть, спорили. Одни говорили: «Здесь построим!» Другие: «Нет, поищем еще». Потом они, чтобы разрешить спор, поднялись на самую вершину горы и пустили оттуда горчо[22]. И там, где оно остановилось, решено было построить аул. Вот и назвали этот аул Горчок». Хаджимурад поднялся с камня и, будто желая увидеть следы ног людей, спустивших горчо, внимательно осмотрел гору, возвышавшуюся за аулом Шарифат. С вершины, словно положив на крылья хурджины, полные мечтами Хаджимурада, поднялся орел. Уверенно, величественно взмывал он в небо. По мере того как орел отдалялся, растворялся в небе, сердце Хаджимурада окутывалось печалью.

«Это гордая птица. Она не терпит к себе жалости», — вспомнил Хаджимурад слова Ибрагима. Глубоко вздохнув, он быстрым шагом направился к аулу.

Ему встретились женщины, гурьбой идущие в поле. Увидев Хаджимурада, они пошептались между собой. Хаджимурад свернул в переулок и столкнулся с идущей ему навстречу Супайнат. За спиной она несла кувшин воды. С того самого дня, когда Хаджимурад помогал строить стену дома старушки Издаг, он запомнил мать Шарифат.

Супайнат остановилась, узнав Хаджимурада.

— Где у вас контора сельсовета? — спросил Хаджимурад, не зная, что сказать и перебирая в памяти вопросы, задаваемые людьми, приезжавшими в Цибилкул в командировку.

— Контора недалеко, сейчас покажу, — охотно отозвалась женщина. — А ты не тот ли джигит, что пел однажды вечером у нас в клубе? — Супайнат приветливо улыбнулась. Эта улыбка проникла в его сердце, как теплый луч, но и смутила. Улыбаясь, Супайнат стала очень похожей на Шарифат.

— Да, я у вас пел…

— Зачем тебе надо в контору? Там никого нет. Председателя я с утра видела в поле.

— Конь из колхозного табуна убежал! — выпалил Хаджимурад, краснея от своей лжи.

— Конь найдется. — Супайнат снова блеснула улыбкой. — Сперва, сынок, пойдем к нам завтракать! И отдохнуть тебе нужно немного. Шарифат нам без конца только и говорит, как вы хорошо их принимали. Хвалит за красоту весь аул. Вы королевой ее, что ли, выбрали на байраме?

Супайнат шла по тропинке впереди. Хаджимурад — за ней. Ему чудилось — ноги его не касаются земли. Он даже для приличия не мог найти силы, чтобы сказать Супайнат: «Спешу, не могу сейчас к вам зайти», боясь, что мать Шарифат не повторит приглашения.

Хаджимурад и радовался, что так получилось — он идет к Шарифат, и огорчался: «Ну что я ей скажу? Зачем придумал пропажу колхозного коня? Вдруг она поймет, что это все неправда, подумает, что я лжец и проходимец!»

— Вот она, как наседка над цыпленком, сидит над своим ковром. — Супайнат распахнула зеленые ворота: — Дочка, я привела гостя, принимай! — крикнула она со двора.

— Ты же знаешь: сегодня мне некогда! — не особенно вежливо отозвалась Шарифат.

Девушка встала. Хаджимурад видел: в одной руке она держала моток зеленых ниток, в другой — небольшой куры́[23]. Узнав Хаджимурада, девушка изумленно вскрикнула. В ее возгласе Хаджимурад различил и