За языком до Киева - Лев Успенский

Я-то знаю почему, но если бы вы могли вообразить, какая тонкая тут должна была быть дипломатия… Не наших дней, времен дьяка Емельяна Украинцева!

Сразу несколько рук тянутся к перешейку…

— Так вот оно, товарищ зенлямер; вот оно тута и есть!.. Вот тут по нормам межа яво и проходе… Мы — хошь и не зенлямеры, но у нас там уже кажная саженочка обшастана-обнюхана, рукам общупана: явный же факт тутока!

— Ну, так чего ж тут плохого? Все, как по мерке… точно загодя кто-то вашу межу придумывал…

— Эх, Василич! Так-то оно так, а не так! Кабы мы с человеком дело вели; так ведь у нас-то… Ихнее Ампяраторское Величество!.. Вон он — как: всю музыку сам завел, а вон теперь его и следу не видать? Почаму?

— Вот это я у вас спросить хочу: почему?

— Василий Маркович, ты… У тебя котелок всих жарчей варе… Объясни ты товарищу зенлямеру…

Очень степенный, с сильной проседью, средних лет человек, скорее похожий на мелкого купчика, чем на крестьянина, прижался к столу…

— Тут, товарищ землемер, очень простое дело: сам себя перехитрил плут… Видите ли, как раз в этом месте, вот где вы межу проложить по плану изволили, тут у нас на местности имеются такие… ну вроде бы сказать — барсучьи норы… Неудобида такая… Тут сейчас — болотника, рядом — холмик, но с камешком… И земелька, верно, не того: белужинка, гнилка такая сизо-белая… Там и растет-то — известно что… Дубняжина, орешничек… Розочка ета полевая — сербаринник, что ль, ай-то шиповник, как ее назвать?

— Ну, и что ж? Вся эта неудобь оказывается по сю сторону его межи? У Фролова?

— Никак нет! — четко ответил Василий Маркович. — Ваша линеечка эти наши, простите за выражение, пустошинки-дубнячки точь-в-точь пополам рассекает. Десятина, сто двадцать сажен — нам, десятина — сто девятнадцать сажен — ему.

— Ну, так и…

— Ну, так! А они — не хотят… Они спервоначально прошлым летом какую-то прикидочку ночными часами делали, для себя, от нас в сурпризе: так, видно, махнули ошибочку. Им показалось, что они уложатся пак-в-пак до первого болотца, а лыточки все отойдут нам.

— Да нет, Маркович! Тут у их особый случай произошел. Ихняя… амператрица великим постом возьми да и роди не одного сыночка, а сразу парочку. Нормов-то на одну прибавилось. И уже в старый отрубок им теперь не влезть. Приходится половину шиповничка брать… Ну, господи! Чего тут, кажется? На четырнадцать десятин десятина сто девятнадцать сажен белоусу, или — как травку-то эту зовут? Острец! Ну, а Еремей Фролыч наш уперся, что бычина: не возьму ни одной сажени белуги этой…

— Гм… — призадумался я. — Но ведь придется брать? Или… Да нет, я не имею права посреди деревенских владений обозначать две с осьмой десятины НИЧЬЕЙ ЗЕМЛИ! Смешно! Никто такого плана не утвердит… Что ж, в конце концов это его дело: не хочет — пусть своей рукой десятину со ста саженями вам отдаст!

— Так-то оно так, да ведь не хотят они-с!

— Меня ОНИ не интересуют. Меня интересуете ВЫ. Спрашиваю: согласны вы его обратно принимать в деревенское общество? Если да — посылайте сейчас в Погост за товарищем Жуковым, пусть приезжает и оформляет все наоборот…

Поднялся страшный шум.

— Нет, уж ето — не! Да чтоб мы его обратно приняли?! Да он нам и так житья никакого не дает: ни на какую мирскую работу пятлей не вытащишь; а как нивы или покосы дялить, так к его полосе он с каждого краю по пол-лаптя притискивает… Нет нашего согласия на обратное его заявление! Раз сам ушел, пущай сам и придумывает, как ему быть!

— Ну что ж, — сказал я, — раз так, заявления были с обеих сторон! Вон они оба лежат. И, заметьте, основное ЗАЯВЛЕНИЕ от деревни… А, да ну вас, с вашей этой деревней! — а заявление гражданина Богачкова только к нему прилагается. И не «заявление», а «согласие». Вставайте, пошли в поле!..

Как полагается, прежде чем заняться размежеванием, я должен был «обойти» весь «полигон» владений этой самой, — чтоб почти под рифму вышло, — «деревушки …ино». Мы пропутались с обходом весь день. Вечер и утро следующего дня ушли на «камеральную» работу: дело это в деревне всегда осложняется тем, что половина населения собирается вокруг рабочего стола землемера в надежде увидеть, как он будет «по своёму плану рака возить», то есть иначе говоря — измерять площади красивым, никелированным, со слоновой кости колёсиками, приборчиком — «планиметром».

Накормленный и напоенный, обихоженный и обереженный хозяйкой, уже в темноте, я лег… Нигде не спится, я думаю, крепче и слаще, чем в деревенском «пологу» из редкой домотканой кисеи, на сеннике, после целого дня работы на воздухе, перед таким же ранним завтрашним вставанием.

Следующий день до обеда ушел на «съемку ситуации» — так назывался в те времена обмер и нанесение на план подробностей местности внутри деревенской межи — дорог, покосов и пашен, лесов, кустов, «пустошины», тех самых вот «дубнячков и орешничков».

Решающее действие выпало поэтому на то время длинного третьего летнего дня, когда солнце уже начинает клониться к западу, когда тени растут, когда в их флерах, за куртинами леса воздух постепенно пробует уже свежеть, а на сырых луговинах от цветущих в этом месяце «любок», «ночных фиалок» протягиваются в направлении легкого ветерка точно бы струны приторного, но очаровательного, тяжелого, дремотного запаха.

До этого момента я ни вчера, ни сегодня не видел Николая Второго. Но как только мы донесли до того пограничного столба, с которого мне предстояло проложить новую межу, мой дорогой, нежно любимый теодолит Герляха-Швабе и мерную ленту — ее вторично тащили во избежание всяких ошибок по всем границам вошедшие в раж сограждане Еремея Фролова, — как только я, полюбовавшись прелестным уголком поля и кустарника («барсучьи ямы» экономически большой ценности не представляли, но с точки зрения эстетики были — хоть пиши картину «Слети к нам, тихий вечер!»), послал одного из добровольцев-работников на следующий «столб», то есть на противоположный конец предполагаемого рубежа «Еремей Фролов — деревня», не тем она будь помянута, — как он явился тут как тут. Человек, посланный мною, добравшись до должного места, поднял на нем, как это происходило и вчера и сегодня, не обычную «вешку», а размеченную красными и белыми метками рейку для теодолита с дальномером. Ни «вобчество», ни сам Николай Второй ни вчера, ни сегодня не поинтересовались назначением пестрой раскраски моих реек. Полюбопытствовал, правда, один гражданин лет пятнадцати, но старшие строго шуганули его прочь: «Ня лезь к человеку; работать мяшаешь!», и я пообещал все объяснить ему после конца межевания.