Наследство - Владимир Топорков

Бобров рассмеялся, а Белов спросил:

– Хочешь ещё про этого самородка?

– Давай.

– Ну так вот, собираются по утрам у Гришки в прокуренном кабинете бригадиры, специалисты всякие, прочий колхозный актив, а потом, когда наряд отдан и люди направляются в поле или на ферму, председатель принимает граждан по личным вопросам: кому надо лесом помочь, кому кирпичом, тому грузовик нужен съездить за дровами, тому сена не хватило…

И вот приходит бабка, долго топчется в коридоре, а потом робко заглядывает в дверь и, заметив, что председатель один, потихоньку протискивается в кабинет.

– Ну, что тебе, Марья? – спрашивает Шахов.

– Кирпичиков бы, Григорий Филиппович, тысчонку! Печка у меня совсем завалилась…

Григорий Филиппович вскакивает со стула, начинает ходить по кабинету.

– Да где ж я тебе его найду, кирпич-то? Сегодня только об этом речь шла. На коровнике работы стоят, скоро скот под крышу ставить, а там ещё и стены не выведены. Нет-нет, иди, Марья, иди, езжай за кирпичом в город.

Марья тихо уходит, в коридоре останавливается, плачет. А тут мимо пробегает Николай, колхозный бухгалтер, хитрюга ужасный…

– Ты, чего, тётка Марья?

Ну, Марья сквозь всхлипывания и рассказывает о своём горе.

Николай смеётся.

– А ты к нему как обращалась, как к председателю или как к депутату?

– Да откуда ж я знаю, как… Попросила – он и отказал.

– Ты вот что, тётка Марья, шагай-ка к нему как к депутату.

– Да боюся…

– Шагай, шагай…

Через минуту Марья снова переступает порог кабинета и уже громче, чем в первый раз, начинает:

– Я к тебе, Григорий Филиппович, как к депутату пришла.

– Как к депутату? – переспрашивает председатель.

– Ага, депутату. Насчёт кирпича…

Шахов долго думает, а потом говорит:

– Это ты, Марья, правильно сделала. К кому же тебе ещё идти, как не к народному депутату. – И громко кричит: – Николай! Николай! – А когда тот появляется, приказывает: – Выпиши вот Марье тысячу кирпичей. Со стройки пусть отпустят. Да и машину пускай бригадир даст.

Марья пытается благодарить, низко кланяется, но Григорий Филиппович поднимает руку, перебивает:

– Это я тебя благодарить, Марья, должен. Меня в депутаты вы ведь избрали… – Такой вот сюжет.

Бобров весело рассмеялся.

Около института их ждал Артюхин, сразу же повёл в общежитие. Несмотря на жару, в красном уголке набилось много молодых ребят и девчат, и Бобров понял: не зря приехали.

Они сели за стол, Артюхин представил гостей, а потом сказал:

– Может быть, вы, Николай Спиридонович, начнёте? Белов сидел прямой, как столб, шея покрылась пятнами – наверное, волновался старик. Но заговорил он довольно уверенно, рассказал о своих записках, которые легли в основу статьи, о прошлой работе и вдруг умолк на полуслове.

– Эх, ребята, – вздохнул он после паузы, – не умею я речи говорить. Может, лучше на ваши вопросы отвечать буду? Так интереснее дело пойдёт.

Вопросов было много. Студентов интересовало всё – и как работал Белов, и как жил, и почему до сих пор не повышается плодородие земли, а наоборот.

Николай Спиридонович говорил живо, с юмором, но на последний вопрос ответил серьёзно:

– Видимо, потому, что потеряла земля своих истинных наследников. С нас, агрономов, всегда за что спрашивали? За урожай, сев, семена – за всё, только не за плодородие. Вот и получилось, что земля-то как раз в проигрыше и оказалась.

Кто-то спросил про ордена, и Белов вздохнул:

– Эх, дорогой товарищ, если б ты знал, как тяжело носить их. Я вот дорогой рассказывал Евгению Ивановичу – на каждый наверняка выговоров по пять приходится. А перед последним едва из партии не исключили.

– За что?

– Не сразу и скажешь, за что… Я вот думаю – до тех пор, пока крестьянином помыкать будут, как безропотной конягой, до тех пор и будет стонать, звонить в колокола наша земля…

Потом говорил Бобров, и ему тоже назадавали столько вопросов, что Евгений Иванович аж вспотел, отвечая на них. А последний даже заставил вздрогнуть.

– Вас ведь тоже с работы снимали?

– Сам ушёл…

Поле встречи Николай затащил гостей к себе домой, усадил за стол. И когда выпили по рюмке, сказал от души:

– Ну, спасибо вам, друзья!

– Да за что спасибо-то? – спросил Белов.

– За поддержку, – вздохнул Артюхин. – Я давно хотел начать трубить об этом, да всё осторожничал. А вот теперь окончательно понял: надо, ох как надо будить людей от спячки и за землю, силу её драться…

Через два дня Николаю снова пришлось объясняться у декана. На этот раз Чулков уже не церемонился, пыхтел, как разогретый самовар:

– Мы ведь с вами договаривались, Николай Александрович! Никаких встреч, понимаете, никаких! А вы…

Артюхин пожал плечами:

– Да ведь вы, Иван Романович, про институт говорили, а мы в общежитии…

– Издеваетесь, товарищ Артюхин? Я запрещаю вам баламутить молодёжь, а вы…

– Я их не баламутил. Студенты сами попросили организовать встречу с практиками. Эх, Иван Романович, да посмотрели бы вы, с каким интересом они слушали! На них же будто полем, степью пахнуло. А кто выступал-то? Страдальцы за землю нашу, неужели не ясно?

– Слишком много у нас развелось страдальцев! В общем, всё, я запрещаю организовывать вам подобные встречи, понятно?

Но на этом мытарства Артюхина не закончились. В тот же день его вызвал секретарь парткома.

– Напишите объяснительную, – сказал он, – с какой целью вы встречались со студентами в общежитии.

– Как с какой целью? – Артюхин попытался улыбнуться, хотя на душе уже было муторно. – Для знакомства с практиками. Как писал поэт: теория мертва, но вечно зеленеет древо жизни. Может, я неточно процитировал, Леонид Сергеевич, но смысл, думаю, понятен. Приехали два замечательных человека, один всю жизнь проработал в поле, другой – председатель колхоза. Кстати, Леонид Сергеевич, выпускник нашего института.

– Да не о том мы с вами разговариваем! – Кухаренко картинно всплеснул руками, закачал головой. – Ну скажите на милость, кому и зачем нужна была эта встреча?

– Студентам и нужна, – вздохнул Николай.

– Послушайте! – вспыхнул Кухаренко. – Ну почему это вы выступаете от имени студентов? Кто вас уполномочил?

– Они и уполномочили. Понимаете, в журнале…

– Опять за своё! – Кухаренко зло сверкнул глазами. – «В журнале, в журнале…» Разве я спрашиваю, о чём пишут в журнале? Ведь вас предупреждали не проводить эту встречу! Зачем же вам потребовалось людей будоражить?

– Думаете, Леонид Сергеевич, подобные встречи вредны?

– Уверен! – отрубил парторг. – В общем, пишите объяснительную и делу конец. Вынесем потом наш вопрос на партийное собрание.

Николай покачал головой.

– Объяснительную писать не буду.

– Что-о? Как вас понимать? Это что за вольница такая?

– Никакой вольницы, – пожал плечами Артюхин. – Даже в уставе это не предусмотрено – коммунисту писать объяснительную. Собрание же – это не судилище, а совет единомышленников…

– Выходит, мы с вами, Артюхин, единомышленники? – ухмыльнулся Кухаренко. – Глубоко ошибаетесь! Я в подобные игры не играю, и мне нечего скрывать от партии. А объяснительную вы всё равно напишете – таков порядок.

– Нет, – твёрдо ответил Артюхин. – Я ничего не сделал, чтобы…

– Послушайте, – прищурился Кухаренко. – А в партии вы вообще-то собираетесь быть? Вам партбилет дорог?

– Леонид Сергеевич, вы спрашиваете таким тоном, как будто меня уже из партии исключили.

– Исключим, – заверил парторг. – Это мы в прошлый раз либеральную мягкосердечность проявили. Теперь, надеюсь, подобного не произойдёт…

– В таком случае я сам сдам партбилет. – Артюхин, судорожно перебирая пальцами, полез в боковой карман пиджака, вытащил билет в красной обложке и положил на стол перед Кухаренко.

– Вот видите, какой вы коммунист! – взвизгнул секретарь парткома. – Для вас даже партбилет не имеет ценности…

– Ценность он для меня имеет. – Артюхин пытался говорить спокойно, но голос его дрожал. – Однако, Леонид Сергеевич, есть ценности не меньшего достоинства – честность, порядочность, долг, наконец. Вот у меня есть долг перед русской землёй…

– Не надо высоких слов, Артюхин! Долг, долг! А у меня, что, не долг?

– Не знаю, Леонид Сергеевич, только порою мне кажется, что вы смешиваете понятия долга и должности. А эти два слова, хоть и от одного корня произошли, разный смысл имеют. Должность – это частокол, за который вы прячетесь и ничего вокруг не видите…

– Вас-то я разглядел, Артюхин, – просипел Кухаренко. – Жаль только, поздно. Так будете писать объяснительную?

– Я всё вам сказал.

– Значит, нет?

– Нет.

– Ну, ладно… А к сдаче партийного билета мы ещё вернёмся.