Хор мальчиков - Фадин Вадим

«Ни до чего такого не было мне дела», — подумав так, Дмитрий Алексеевич решил, что — выиграл; участие в чём-то, придуманном другими, просто за компанию (но — в юности же, когда происходящее с тобою прекрасно, но — в юности, вместе с которой уходят и преувеличенные беды), в совместных приключениях и авантюрах, какие при взгляде из старости не хочется порицать, — ничто подобное его не затронуло.

Главное, что никакие капитаны никаких дворовых команд не звали его в свои игры, а значит, и не командовали им, и он так и прожил школьником сам по себе, не осознав везения. Прежде Свешникову не приходило в голову, что его судьба определилась ничтожной случайностью — тем, за какую парту посадила его, первоклашку, учительница; теперь об этом уже можно стало говорить спокойно, особенно если называть старые вещи своими именами (за незнанием иных: человеческая речь с приходом смутных времён постепенно опростилась так, что всякому после многих лет вернувшемуся домой страннику пришлось бы обзаводиться разговорником). В наши дни слово «команда» ещё никуда не делось, но пришла пора «капитана» заменить на «лидера», и в уме Дмитрия Алексеевича это слово, как чужая кличка, так не вязалось с обликом тогдашнего вожака камчадалов, что удобнее было счесть, будто такого предводителя, быть может, и не существовало в природе: группка подростков вполне способна была прожить свои десять лет и без него; тут даже не имело смысла говорить о коллективном разуме, скорее присущем муравейнику, нежели нескольким школярам. Что-то у Дмитрия Алексеевича тут не сошлось: эти школяры, отказавшись от вожатого, быть может, и прожили бы общим умом, копируя, каждый, движения соседа, то есть неведомо чьи изначально, но коли всякая копия есть всего лишь отражение оригинала, то в начале цепочки подражаний всё равно должен был бы найтись кто-то один, придумавший первый жест или клич, и окажись он, муравьиный царь, поблизости — не укрылся бы за немногочисленными фигурами: вся команда просматривалась насквозь. Она редела, как роща осенью (но ведь и годы шли), предлагая вакансии для не входивших в неё прежде: соперников, судей, зрителей.

Свешников пока ещё держался поодаль: увиденные им расположились, на его нынешний вкус иностранца, слишком беспорядочно, и новые соседства стали необъяснимы, и действующие лица то и дело принимались расходиться в пространстве. Перед глазами оживала картинка из молодёжного журнала: космонавты, рассыпанные из корабля, разлетаются в ночи в разные стороны: куда кто толкнулся, туда и полетел, не умея изменить орбиту. Тем не менее пути где-то сходились.

— …и совсем неожиданно не оказалось ни одного, — услышал он сетования Распопова.

Тот, видимо, говорил уже долго, и Дмитрий Алексеевич, хотя наверняка пропустил что-то важное, всё же предпочёл не справляться, а закончить своё:

— Старик Лобачевский прав: разница в конце концов стирается…

— Какой Лобачевский? О чём ты?

— Извини, я отвлёкся, — сконфузился он. — Но о чём — ты?

— Интересная, однако, история: у нас серьёзные дела, а ты вдруг размечтался. Рассказывал же я вот что: никто об этом не говорил, а тут обнаружилось (нет, не случайно, а потому, что я искал, с кем вести дела, кому можно доверять — нашим ребятам, кому ж ещё), так вот, оказалось, что никто из нашего выпуска — из обоих классов — не пошёл на юридический. А ведь теперь как хорошо было бы иметь под рукой верного адвоката!

— Постой, зачем мне адвокат?

— Да не тебе, не тебе, ты всё прослушал. Кстати, я оговорился: иметь верного — юриста. Когда занимаешься бизнесом, нужно хорошо ориентироваться в правовых вопросах. Многие ещё безграмотны в этом отношении — и надо успеть их обыграть.

— Правовая грамотность, Толя, полезна — в правовом государстве…

— Стоп, стоп! — всполошился Распопов. — Чур, за столом о политике не говорить.

— Раньше, когда о политике вообще не говорили вслух, мы следовали чуть-чуть другому правилу: за столом не говорить — о работе: у каждого была — своя, ни для кого другого не интересная.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Работа разная, а теперь пенсия — одинаковая? — с насмешкою отозвался Распопов. — Я-то старался, старался в последнее время, чтобы средняя зарплата получилась, знаешь, с нулями на конце. А оказалось, что есть некий максимум пенсии, выше которого не прыгнешь. Сам себе я насчитал одно, а бухгалтерия насчитала — другое, поменьше, и уже ничего не попишешь. Рекомендуют ждать поправок к закону.

— Похоже, на самом деле тебя это не очень волнует, а?

— Меня?.. Живи я лишь на пенсию, эта разница была бы, мягко говоря, обидной. Заранее это мало кого особенно волновало, каждый надеялся на неведомые исключения из правил, но когда всем стукнуло по шестьдесят… Хорошо, что у меня есть и другие источники. А возьми-ка наших отличников: все они в СССР достигли было многого, и я им завидовал, но тут, при новой жизни, встречаю на Арбате Шурика Украева — он ведь и профессор, и доктор наук, и лауреат, — так вот, остановились поболтать, и я слышу, что Лёнька Левинсон написал книжку будто бы о нашем классе и он, Шурик, как раз идёт в книжный магазин, чтобы полистать это самое сочинение. Но — не купить, потому что книги ему — лауреату! — теперь не по карману, и он копейки считает. Вот и машину продал…

— Как и я.

— Ты с собой не равняй: ему-то податься некуда. У нас пенсионеру только и можно, что устроиться сторожем, вот как Бунчик, или торговать возле метро мелочишкой. Никто из них так, как мы сейчас, в кабаке не рассядется — о, знали б они, увидели бы нас — как позавидовали бы!

Свешникова покоробило от этих слов, хотя он и наслаждался тем, как и что им подавали — никаких, впрочем, изысков; им наконец принесли селёдку с разваристой картошкой, подо что немедленно было выпито по второй рюмке, и салаты, самые обычные, однако названные теперь на французский манер — тем и соблазнившие.

— Как раз мне-то и некуда податься, — после долгой паузы проговорил Свешников. — Не далее как нынче утром ни с того ни с сего мне представилось, — я не спал, но увидел именно, как во сне, — что мы с тобой не только обо всём уже договорились, но и дело сделали, и забыли о нём, и я не отдал тебе долг, и меня ищут некие джентльмены в плащах с поднятыми воротниками. Наваждение это, сон этот прошёл, но я до сих пор не могу расстаться с уверенностью, что не вернул деньги — и не верну, за неимением, и мне где-нибудь на Патриарших прудах сунут под рёбра ножичек. Сел на скамеечку — и не встал.

— Э, брат, с тобой стало как-то сложно, — протянул Анатолий, безуспешно пытаясь вытрясти соль из солонки. — Смотри, она же там есть, а — не идёт.

— Хуже, когда нету, а идёт.

— Со своими видениями ты сильно забегаешь вперёд.

— Как ни посмотри, а полезная жизнь иссякла.

— Значит, я помогал, помогал, а мои денежки, мой гонорар — тю-тто? — вывел Распопов, впрочем, заметно не встревожившись, а словно наслаждаясь ситуацией.

Встревожился как раз другой:

— Ты уверял, что — чужие.

— Чудак, я же за тебя поручился, и это не пустяк, — не к месту весело предупредил Распопов. — Хорошо, что я ещё не дал тебе ничего.

— Вот сейчас и в самом деле стало сложно. Пойми, другого варианта у меня нет, хотя с каждым днём я меньше и меньше понимаю, зачем ввязался в это дело.

— Кстати, зачем ты ввязался? Ведь и вправду: никто не понимает. На беду, ты не вспомнил вовремя, что всякое благое деянье наказуемо, и рвёшься совершить… Давай, налей-ка ещё. А твою историю… Я её знаю, от Дениса, и она мне очень не понравилась.

— От Дениса?.. Как он посмел?!

Распопов наконец рассмеялся:

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

— Ну, ну, не думай, будто мы с ним шептались в уголке, перемывали твои косточки. Просто так пришлось к слову, что он признался, как боится за тебя. И если уж мы собрались всем классом… Это было на поминках, когда ты очень кстати смылся.

С поминок Дмитрий Алексеевич попытался уйти по-английски, не откланявшись, но вышло неудачно, неуверенное бегство заметили многие, хотя и не подали виду, а на того, кто рванулся задержать беглеца, шикнули: «Оставь. Видишь, человек расстроен?» — что было, конечно, преувеличением, ибо не так уж близко дружил Свешников с Кулешовым, чтобы убиваться пуще прочих. На том всё бы могло успокоиться, если б у Вечеслова не сорвалось с языка, что он опасается, как бы его друг не наделал глупостей, ввязавшись в некую авантюру: для того, мол, и приехал. Публика захотела подробностей, и Денису пришлось поведать то, что знал; с этим и участие Распопова открылось само собою.