Собрание сочинений. Том 5 - Петр Павленко

В 1943 году, в разгар нашей борьбы с германским фашизмом, космополит Э. Синклер не постеснялся заявить:

«Когда Германия будет побеждена, Объединенные Нации не должны пытаться реорганизовать Европу на основе довоенных географических границ. Вместо того они должны создать «свободное государство», основанное на экономической централизации Европы в том виде, в каком она организована нацистами».

Роль подголоска Уолл-стрита оказалась ему более по плечу, чем труд писателя — борца против фашизма.

Сейчас, когда американский народ ищет путей к защите мира, а правительство Трумэна лихорадочно готовит новую войну, старому карьеристу пришлось выбирать между войной и миром. Он выбрал войну. На старости лет Синклер перестал играть в прятки и оказался в лагере реакции. Очевидно, уже навсегда. Жизнь его чрезвычайно показательна для американского либерала. Сюда же, очевидно, направит свой парус Стейнбек. Деньги пишут в Америке — деньги, не сердца. Конечно, есть и другая литературная Америка, гордящаяся именами подлинно прогрессивных писателей. Говард Фаст, Альберт Мальц, Альберт Кан, Ричард Бойер, Агнесса Смэдли, Александр Секстэн, Норман Мейлер, Лилиан Хэлман и многие другие достаточно хорошо известны в своей стране и за ее рубежами. К их голосам прислушиваются. Но путь их от этого не легче. Жажда власти и денег может подвести не одну отлично начатую жизнь. Быть честным писателем в Америке трудно, труднее, чем где бы то ни было.

Мы покидали Соединенные Штаты вечером 3 апреля. Улицы заметно поутихли — забастовали шоферы такси. Большая толпа народа провожала нас к аэропорту, хотя, насколько я помню, час вылета все время переносился и был, в сущности говоря, неизвестен. Через плечи полисменов протягивались дружеские руки. Кто-то приветствовал нас по-украински. Мы не успевали раздавать автографы. Не помню, кто сунул мне на память альбом с патефонными пластинками. Потом оказалось — музыкальная оратория в честь Линкольна.

— Поклонитесь Москве!

— Кланяйтесь Ленинграду! — прокричал кто-то, стоящий за спинами полисменов.

Мы едва-едва двигались. Полисмены с трудом удерживали узенькую тропинку в гуще толпы.

Все это были безвестные друзья и союзники наши, люди, нам верящие и нас любящие, ужасно хотелось по-человечески распрощаться с ними.

Какая-то высокая кудлатая девица-корреспондент монотонно спрашивала меня:

— Вам отень пондравилась у Америка? Казите дава слёва, — и совала мне в лицо микрофон на длинном шнуре.

«До лучших времен, дорогие друзья!» — хотелось крикнуть мне, но тут как раз полисмены вежливо выдавили нас из здания вокзала на аэродром, и девица-корреспондент осталась позади.

Из кабины самолета было видно, как дружно мелькали шляпы и руки собравшихся нас проводить.

Самолет поднялся в воздух, когда стемнело и огни Нью-Йорка разлились вокруг пылающим океаном. Через мгновение облака, как театральный занавес, скрыли от нас землю.

Мы выбрали маршрут через Исландию, Швецию и Финляндию. Времени обдумать все виденное, слышанное и перечувствованное было достаточно.

Первой остановкой должен был быть Нью-Фаундленд, но почему-то мы попали в Лабрадор. Двухметровый ноздреватый снег лежал по краям узких дорожек к авиавокзалу. Было холодно. Из снега торчали верхушки елей. Казалось, будто нас вернули из апреля в декабрь, в канун Нового года.

Из Лабрадора поздней ночью мы ринулись к Исландии. Когда приземлялись вблизи Рейкьявика, унылый лунный пейзаж Исландии оживился бесчисленным количеством полукруглых гофрированных железных бараков. Они напоминали разрезанные вдоль баллоны противогазов. Что бы это могло быть? Казармы американских солдат, построенные в 1944 году, да так и оставленные на всякий случай.

В Исландии тоже была еще зима. Дул сильный, остро пахнущий снегом и морем ветер, но снег лежал только на склонах дальних гор. Нас покормили поджаренным беконом и бобовым супом, совсем как на зимовках по Джеку Лондону, потом предложили по чашке кофе.

В середине дня мы вышли в воздух в направлении Копенгагена, но вскоре один из четырех моторов мало того что вышел из строя, но стал еще как-то нелепо раскачивать корпус самолета, с явным намерением выдраться из своего гнезда. Командир принял решение вернуться обратно. Еще часа полтора возни с воздухом и облаками — и мы снова вблизи воинских бараков. Обещают отпустить сначала через час, потом через два, — а затем неожиданно выясняется, что самолет наш отлетался, кажется, навсегда и надо ждать нового из Нью-Йорка. Ах, эти Ильф и Петров!.. С их легкой руки я, признаться, всегда верил в американскую деловитость, а главное — в сервис. А на деле оказывается, что даже такая богатая и хорошо оснащенная компания, как «Америкен Айр Лайн», эксплоатирует на заокеанских линиях самолеты, давно вышедшие «в тираж погашения». Командир самолета, впрочем, приписывал аварию с мотором присутствию на борту корабля трех пасторов, — дурная примета, говорил он всерьез.

Администрация разместила дам в крохотном отеле, а большинство мужчин — в одном из военных бараков. Асбестовые перегородки делили барак на несколько комнат, человек на пятьдесят каждая. Окон не было. Печей тоже. Обогревала барак какая-то шумная электрическая машина. Она мгновенно надувала столько жару, что делала комнату похожей на баню, но стоило машину остановить, как температура спокойно снижалась до температуры наружного воздуха. Узкие разборные койки были застланы, очевидно, давно. В бараке стоял затхлый, давно не проветриваемый воздух, хотя ветер посвистывал в щелях железной, составленной из нескольких секций стено-крыши.

Десятка два иллюстрированных журналов валялось на одной из коек. Ни столов, ни стульев. Бараки эти не для житья — для ночевки. И, конечно, предназначались они не для пассажиров аварийного самолета, а для солдат, пролетающих в подведомственные Трумэну страны Западной Европы.

Исландия в этом смысле прекрасная база. Остров обитаем лишь у морских берегов, да и вообще всех исландцев с женами и детьми только сто тридцать пять тысяч, так что практически глубь этого вулканического острова можно считать безлюдной. Отсюда до Копенгагена шесть часов лету, а до Осло и того меньше. Место удобное.

В Рейкьявик нам попасть, к сожалению, не удалось. Сутки провели мы на солдатских койках, три раза в день развлекая свои желудки беконом довоенной давности и бобовым супом, должно быть приготовленным еще в дни американской войны за независимость.

В Америке, кстати, питаются дурно и очень невкусно. Этому, вероятно, трудно поверить, но это так. Основа питания — консервы. В неизвестно когда запаянных банках вы получаете и капусту, и фасоль, и спаржу. Мясо, из которого выжат сок, к тому же еще заморожено. Вкуса в нем нет никакого. Хлеб белее ваты и так же, как она, пружинит под нажимом руки, но им лучше всего затыкать уши в ветреную погоду, а есть невкусно. Это что-то вроде пористой бумаги. Сосиски, которые можно получить в любой «забегаловке», тоже в жестяных банках.

Лежа в бараке на исландско-американском аэродроме, подводил я итог виденному в Соединенных Штатах.

Мы видели мало, но увидели много. Для того чтобы представить жизнь города, изучение уличной толпы может быть очень полезным. Мы почувствовали стиль и характер общественной жизни. Побывали в концертах, в кино. В театре быть не могли, за отсутствием таковых. Ни в Нью-Йорке, ни в Вашингтоне нет театров в нашем понимании. Есть театральные здания, но постоянного играющего коллектива не существует. Мы побывали в Вашингтонской национальной галлерее, «самом большом мраморном здании на свете», как сказано в путеводителе, и видели много замечательных полотен — старых итальянских, испанских и голландских мастеров. В залах, где размещены самые дорогие картины, обязательно дежурят вооруженные полицейские. Картины, видно, довольно часто крадут. Я уж потом и не заглядывал в путеводитель, а искал полисмена. Если толчется у двери — значит, тут что-то есть знаменитое, надо смотреть. Музей пустоват, — не то что наша Третьяковка. Пуст и ботанический сад. Наблюдал я и за торговой жизнью книжно-газетного киоска. Имел счастье лицезреть в журнале фотографию президента Трумэна в купальных трусах. Видел и другую его фотографию — с индюшкой в руках. Оказывается, есть в США праздник индюшек. Когда-то первые поселенцы находились на краю смерти от голода. Местные жители, индейцы, сжалились над несчастными, приволокли им индюшек. С той поры и учрежден праздник, но не в честь спасителей-индейцев, а в честь спасительниц-индюшек. Но фото в трусах так никто и не мог объяснить. Впрочем, чего требовать от человека с небольшим художественным вкусом, если сам «Мистер Папа», глава американских литературных снобов, писатель Э. Хемингуэй фотографируется в журнале полуголым, в час утреннего кормления своих пяти или шести кошек. Жирное, обрюзгшее от алкоголя тело. Жирное, нетрезвое, равнодушное ко всему на свете лицо. Чего ради он сфотографировался, как в бане? Делается невольно стыдно за писателя, который мог бы проявить больше уважения если не к своей особе, то по крайней мере к своей профессии.