Живые и мертвые - Константин Симонов

Когда Синцов вошел, женщина замолчала, а Малинин все с тем же недовольным лицом полуобернулся к нему.

– Что скажешь?

– Разрешите обратиться, товарищ старший политрук?

– Сейчас обратишься, обожди, – хмуро сказал Малинин.

Синцов от нечего делать, уже не в первый раз, окинул взглядом подвал, служивший помещением командного пункта и жильем Малинину и командиру батальона Рябченко. Подвал был низкий и длинный; половина его была забита до потолка рухлядью, оставшейся от эвакуированного отсюда госпиталя. Рябченко сначала даже не хотел идти сюда из-за этого, но подвал был теплый; Малинин тепло любил, а заразы не боялся и настоял на своем. Госпитальную рухлядь кое-как продезинфицировали, а остатками тумбочек и гофрированных картонных коробок от лекарств растапливали «буржуйку».

Женщина была из Подольска и жаловалась, что добровольно записалась в дивизию в санитарки, а теперь, когда всех разверстали по батальонам, ее не берут.

– Вас утром не было, приходила к заместителю к вашему, рыженький такой, молоденький...

– Не к заместителю, – нравоучительно поправил ее Малинин, – а к командиру батальона. Это командир батальона был.

– Ну, мне все равно, – сказала женщина. – Так он двух молодых санитарок взял, а я, говорит, ему уже не по штату. Конечно, он сам еще молоденький, я понимаю...

– Вы это бросьте, – сердито сказал Малинин, – бросьте эти намеки, понятно вам?

– Выходит, мне теперь обратно в Подольск ехать?

– Может, и так.

– Не поеду! Вы человек взрослый, вы понимать должны! Я тридцать лет по больницам работаю, только в нашей железнодорожной – двадцатый. Мне чего надо? Мне ничего не надо. Мне только обидно, что у вас такие неопытные санитарки работают. Мало чего еще умеют; только и счастья, что молодые. Я троих перевяжу, пока они одного, – вот что мне обидно!

– Раненых не только перевязывать, их и с поля боя выносить надо, – сказал Малинин. – А на поле боя сила нужна и молодость.

– А ты что-то не больно молодой, – поглядев на Малинина, сказала женщина.

– Это верно, – согласился он.

– А на войне место себе нашел, с летами не посчитался?

– Ну и что?

– Ну и все! Пущай твоего рыженького, если что, молодые вытягивают, раз он на них лучше надеется, а уж тебя, старичка, я на плечи взвалю!

– Значит, разделение труда, – усмехнулся Малинин такому неожиданному ходу мыслей.

– Валенки у меня свои, – сказала женщина. – Только уж шинельку дайте. Моя шинелька черная, на снегу приметная. – Она считала вопрос решенным; так оно и было. – На-ка вот, – порывшись в кармане шинели, вытащила она и положила перед Малининым на стол бумажку.

– Что это? – не глядя, спросил он.

– Путевка подольская, – отозвалась женщина. – А ты как думал? Я не Христа ради к тебе пришла. Меня райком в армию отбирал.

Малинин ничего не ответил, взял бумажку, написал на ней что-то карандашом, потом приостановился, посмотрел на женщину и спросил:

– Ушанку тебе выписывать?

– А это как будешь звать! – весело откликнулась она, и в голосе ее послышались привычные нотки разбитной больничной няни. – «Тетей Пашей» будешь звать – тогда и в платке сойду, а «бойцом Куликовой» – выписывай ушанку!

– Ладно, выпишу. – Малинин приписал еще строчку и отдал женщине бумажку. – Идите становитесь на котловое и вещевое. А в остальном – вернется командир батальона, согласуем. Еще зайдете. – Он кивнул, не вставая, и женщина с бумажкой в руках пошла к выходу.

Теперь Синцов хорошо увидел ее лицо в крупных морщинах, лицо женщины уже старой, но еще сильной многолетнею привычкой к упорному и несладкому труду. Проходя мимо Синцова, она мельком взглянула на него. В глазах у нее еще светилось торжество одержанной победы.

«А какая победа? – подумал Синцов. – Идти санитаркой в батальон, в роту, в самое пекло! Другая бы какая-нибудь за тысячу верст убежала от такой победы...»

– Что, обижаться пришел? – с места в карьер спросил Малинин, показав Синцову, чтобы он сел.

И Синцов сел на еще теплую табуретку.

Малинин смотрел на него, и чем яснее видел, до какой степени подавлен Синцов, тем его собственное лицо делалось все мрачнее. Принимая на себя ответственность за какого-нибудь человека, Малинин имел привычку с этой минуты думать о нем больше, чем о себе самом.

Синцов не знал, что вопрос о выдаче ему нового партбилета проходил через бюро полка вовсе не так гладко, как ему показалось.

До бюро Малинин целый час говорил с секретарем.

«Написал ты о нем хорошо, как говорится, за словом в карман не полез, – сказал секретарь, – и по существу возражений нет. Но подумай сам, ты в этих делах опытнее меня: не рано ли нам ставить вопрос о человеке, всего полтора месяца назад утратившем партийный билет?»

На это Малинин сердито возразил, что, может, и на фронт тогда посылать рано. А то на фронт посылать не боялись, за пулеметом на кирпичном заводе против немецкой атаки оставить не побоялись, орденом за это наградить не побоялись, а партийный документ выдать боимся.

«Я лично не боюсь, – сказал он. – А насчет «рано», так из той роты, после кирпичного завода, в строю двое: он да я. Что ж, можно и еще подождать...»

Этот вопрос был снят, но зато возник другой.

Речь шла о том путаном, по мнению секретаря, объяснении, которое давал Синцов о потере партбилета и других документов.

«То ли так, то ли этак, то ли память отшибло... Плохо верится!»

«А какой расчет ему врать? Сказал бы, что закопал, да и все».

«Возможно, сперва сгоряча придумал, считал, так лучше, – а потом хоть и вышло хуже, да пятиться уже поздно. Что, разве не бывает?»

«Чего не бывает!.. – сказал Малинин. – Но я лично ему верю. Давай ставь на бюро: как люди поверят...»

Люди поверили. Но уже потом, после бюро, секретарь, сидя вместе с Малининым, который помогал ему оформить протокол, все-таки вздохнул и сказал:

«Тебе, конечно, виднее, как старому кадровику, но боюсь, что дивпарткомиссия с таким объяснением об утере партбилета не утвердит наше решение».

«Поживем – увидим», – ответил тогда Малинин, уверенный в своей правоте.

И вот пожили, увидели!

Малинин узнал об этом еще два часа назад, когда секретарь полкового бюро позвонил и сказал, что из дивизии придет фотограф и надо подготовить всех принятых, кроме Синцова.

Малинин ничего не ответил, но про себя молча решил, что опять дойдет с этим делом до комиссара дивизии. Правда, дивизии не везло. В ней с начала войны сменялся уже третий комиссар. Тот комиссар, которому Малинин после боя на кирпичном заводе лично отдал письменное объяснение Синцова и через которого потом запрашивал об учетной карточке, теперь лежал в госпитале. Тогда тот комиссар сказал про Синцова, что дело ясное, пусть воюет, а придет время, заслужит, поставим вопрос и о восстановлении в партии. Теперь того комиссара не было, был новый, и с ним надо было начинать разговор наново. «Ну что ж, начну наново, – упрямо подумал Малинин, – а надо будет, так и повыше напишу».

Прихода Синцова он ждал и даже удивился бы, если б тот не пришел; это значило бы, что Синцов не верит в свою правоту.

– Такие дела, Синцов! – после долгого молчания, первым прерывая его, сказал Малинин.

– Не утвердили? – спросил Синцов.

– Пока задержали.

– Почему?

– Пока не знаю.

– А думаете?

– Думаю, все потому же...

– Алексей Денисович, можно на полную откровенность? – спросил Синцов голосом, предвещавшим мало хорошего.

– Валяй. – Малинин понимал, что Синцов оглушен неожиданностью и должен выговориться...

«Ну что ж, пусть. Раз накипело, все равно не удержит, скажет. И пусть лучше мне, чем другому».

– Значит, на полную откровенность? – повторил Синцов.

– А ты не пугай меня, – сказал Малинин. – Я правды не боюсь, и неправды тоже.

– А тогда скажите, – Синцов побледнел, – что дороже: человек или бумага?

– А ты как думаешь? – В голосе Малинина негромко звякнуло железо.

Но Синцов не обратил на это внимания.

– Я сейчас думаю, что бумага дороже. Лежит она где-нибудь в лесу, гниет и думает обо мне: «Врешь! Считаешь, ты без меня человек? Нет, без меня ты не человек! Не ты виноват, не ты меня бросил, а все равно жить тебе без себя не дам!»

– Это она тебе говорит. А ты ей? – все с тем же тихим железом в голосе спросил Малинин.

– А я молчу, Алексей Денисович! Заявления пишу, объяснения... Жду, кто кого перетянет: я или бумага.

– Если только бумага там, в лесу, гниет, зачем об ней хлопочешь? А если там партбилет твой, то в партию тебя силком не тащили, сам шел и сам знал, какая партбилету цена! И раз стоишь на своем, на том, что не зарывал, раз хоть удави, а стоишь на своем, значит, не так это просто. Зарыл или порвал – один человек, а соврал – другой...

– А как быть тому, кто правду сказал? Научимся мы когда-нибудь людям верить, или это нам лишнее? – перебил его Синцов.