Киноповести - Василий Шукшин

— И в Астрахани стрельцы.

— В Астрахани нас знают. Там Иван Красулин. Там посадские — все за нас... Нагаи дорогой пристанут. А про этих мы не знаем...

Разговор пошел вяло, принужденно. Казаков теперь, когда явная беда прошумела над головами, занимала... простреленная Божья Матерь. Нет-нет да оглядывались на нее. Чудилось в этом какое-то нехорошее предзнаменование, пророчество. Это томило.

Степан понял настроение казаков.

— Худо, что мы про их не знаем, худо, что и они про нас не знают. Идут они из Москвы да из Казани, а там про нас доброе слово не скажут,— говорил Иван.

— Где-нигде, а столкнуться доведется...

— Оно — так...

— Вниз пойдем, у нас войско прирастет, вверх — не ручаюсь.

— Оно — так...

Степан потянулся к Усу, взял у него пистоль. У Ивана тоже взял, у Федора Сукнина и у Фрола — они сидели ближе. Все позволили взять у себя оружие, но не понимали — зачем.

Степан, не целясь почти, раз за разом всадил четыре пули в иконостас: Христу Спасителю, Николаю Угоднику, Иоанну Крестителю и апостолу Павлу. Всем — в лоб.

— Теперь всем не обидно. Не коситесь туды — я этот грех на себя принимаю. Пронька, ты чего молчишь? Как думаешь: вверх или вниз?

Совет кончился; атаманы, есаулы расходились из приказной избы.

— Иван, огляди стены,— велел Степан.— Возьми Проньку с собой — ему тут головой оставаться. Подбирай вожжи, Прон.

Ус шел со Степаном.

— Голова не болит?— спросил Ус.

— Нет.

— А то пойдем, у меня четверть доброго вина есть. У воеводы в погребе нашли. Ха-арошее винцо?

— Где сейчас Матвей твой?

— Тебе зачем?

— Надо повидать его... Не бойся, худа не сделаю.

— Со мной он вместе. Смотри, Степан... тронешь его — меня тронешь. А меня за всю жисть никто ни разу не мог тронуть. Не нашлось такого.

Степан с необидной усмешкой посмотрел на Уса.

— А князь Барятинский-то... Ты, как та девка,— переспала и забыла, с кем.

Ус замолк — обиделся.

— Не дуйся, я не по злобе. Бегать и я умею, Вася. Хорошо б — не бегать. Так бы суметь...

Матвей, увидев Степана, встал со скамьи. Усмехнулся горько:

— Так...

— Сиди, я тебе не боярин.— Степан посадил Матвея, сел напротив.— Мировую хочу с тобой выпить.

Матвей качнул головой:

— А я уж богу душу отдавать собрался. Ну, мировую так мировую.

— Не сказал ты свое слово, как лучше иттить-то: вверх, вниз?— спросил Степан, внимательно и серьезно вглядываясь в лицо крайне интересного ему человека.

— Ты сам знаешь не хуже меня. Вниз.

— Вниз,— Степан все глядел на Матвея.

Матвей тоже с любопытством посмотрел на атамана.

— Не боюсь я тебя, грозный атаман,— спокойно сказал он.

— Давеча убить мог,— серьезно сказал Степан.

— Мог,— согласился Матвей.— Можа, и убьешь когда-нибудь. А все не боюсь.

— Как так?

— Люблю тебя.

— Хм...

— Одно время я бога кинулся любить... Чего только над собой не делал! Силком заставил, как на горбатой женился. Ну, полюбил — вроде спокой на душе. Пожил маленько — нет, не могу, с души воротит. Отстал.

— Эт ты с любовью-то вылетел... Я знаю зачем.

— Зачем?

— Чтоб наперед не страшиться: сказал «люблю» — у меня и рука не подымется...

— Ты что, палач, что ль, что тебе надо обязательно поднять на меня руку?

— Не говори поперек.

Пришел из сеней Ус с четвертью вина.

— Ты перепрятал?— спросил он Матвея.— Насилу нашел.

— Спросил ба... Я сейчас сам выпить не прочь. Мировая у нас с атаманом.

Только налили по чарке — вбежал казак.

— Батька, стрельцы!

— Где?

— На острове, в семи верстах отсель... С тыщу, нам показалось. Про нас не ведают. Валяются на травке, костры жгут.

— Где, какой остров-то?

— Денежный зовут. В семи верстах, вверх.

Бой со стрельцами был предрешен.

Степан со стругами отплыл на луговую сторону. Нагорной стороной (правым берегом) пошла конница во главе с Усом. На стенах города остались Черноярец и Шелудяк. С пушкарями.

Стрельцы действительно не знали о пребывании разин-цев в Царицыне. И горько поплатились за свою беспечность.

Они готовились славно и мирно повечерять, как вдруг с двух сторон на них посыпались пули: с правого берега и с воды — со стругов.

Стрельцы кинулись на свои суда. Степан дал им сесть. Но так, чтобы они не поняли, что их заманивают в ловушку.

...Стрельцы выгребались к городу в надежде на крепостные пушки. Налегли изо всех сил на весла.

Сзади, на расстоянии выстрела, следовал Степан, поджимал их к берегу. С берега сыпали пулями казаки Уса.

Это был не бой даже, избиение. Пули так густо сыпались на головы стрельцов, что они почти и не пытались завязать бой. Спасение, по их мнению, было в городе, и они рвались туда.

И когда им казалось, что все, конец бойне,— тут она началась. Самая свирепая.

Со стены города грянули пушки. Началась мясорубка. Пули и ядра сыпались теперь со всех сторон.

Стрельцы бросили грести, заметались на стругах. Некоторые кидались вплавь... Но и там смерть настигала их. Разгулялась она в тот день над их головами во всю свою губительную силу.

Стрельцы закричали о пощаде.

От флотилии Степана отделился один стружок, выгреб на простор, чтоб его с берега и со стены видно было, казак поддел на багор кафтан и замахал им.

Стрельба прекратилась.

Все случилось скоро и просто.

Стрельцы сошли на берег, сгрудились в кучу.

Подплыл Разин, съехал с обрыва Ус.

— Что, жарко было?!— спросил Степан, спрыгнув со струга.

— Не приведи господи!

— Так жарко, что уж и вода не спасала.

— За Разиным поехали?!.. Вот я и есть — Разин. Кто хочет послужить богу, государю и мне, отходи вон к тому камню!

— Все послужим!

— Всех мне не надо. Голова, сотники, пятидесятники, десятники — эти пускай вот суды выйдут, ко мне ближе.

Десятка полтора человек отделилось от толпы стрельцов. Подошли ближе.

— Кто голова?

— Я голова,— отозвался высокий, грузный голова.

— Что ж ты, в гробину тебя?! Кто так воюет? Ты ба ишшо растелешился там, на острове-то! К теще на блины поехал, собачий сын? Дура сырая... Баба. Всех в воду.

К Степану подошли несколько стрельцов.

— Атаман... одного помилуй, он добрый был на походе.

— Кто?

— Полуголова Федор Якшин. Не обижал нас.

— Отпустить Федора!— распорядился Степан.

Почуяв возможность спасения, несколько человек — десятники и пятидесятники — упали на колени, взмолились:

— Атаман, смилуйся!.. Братцы, смилуйтесь!..

Степан молчал. Стрельцы тоже молчали.

— Братцы, я рази вам плохой был?

— Смилуйся, атаман! Братцы!..

— Атаман, верой и правдой служить будем! Смилуйся!— просили.

К Степану пробрался Матвей Иванов.

— Степан Тимофеич...

— Цыц!.. Лапоть...— оборвал Степан.— Я войско набираю, а не изменников себе. Стрельцов рассовать по стружкам,— сказал Степан есаулам.— Гребцами. У нас никого не задело?

Есаулы промолчали. Иван Черноярец отвернулся.

— Кого?

— Дедку... Стыря. И ишшо восьмерых.

— Совсем? Дедку-то...

— Совсем.

— Эх, дед...— тихо, с досадой сказал Степан. И болезненно сморщился. И долго молчал.— Сколь стрельцов уходили?— спросил.

Заспорили.

— Пятьсот.

— Откуда?.. С триста, не боле.

— Эк, какой ты — триста! Три сотни?.. Шесть!

— Пятьсот,— сходились многие.

— Мало,— сказал Степан.

Не поняли — чего мало.

— Надо деду поминки справить. Добрые поминки!

— Пятьсот душ отлетело — то добрые поминки.

— Мало!— упрямо повторил Степан. И пошел прочь от казаков. Оглянулся, сказал: — Иван, позови Проньку, Ивашку Кузьмина, Сеньку Резаного.— И продолжал идти краем берега.

Ночью сидели в приказной избе: Степан, Ус, Шелудяк, Черноярец, дед Любим, Фрол Разин, Сукнин, Ларька Тимофеев, Мишка Ярославов, Матвей Иванов. Пили. Горели свечи.

В красном углу, под образами, сидел... мертвый Стырь. Его прислонили к стенке, обложили белыми подушками, и он сидел, опустив на грудь голову, словно задумался. Одет был во все чистое, нарядное.

Пили молча. Наливали и пили. И молчали... Грустными тоже не были.

Колебались огненные язычки свечей... Сурово смотрели с иконостаса простреленные святые.

Тихо, мягко капала на пол вода из рукомойника. В тишине звук этот был нежен и отчетлив: кап-кап, кап-кап...

Фрол Разин встал и дернул за железный стерженек рукомойника. Перестало капать.

Еще налили. Выпили.

Степан посмотрел на деда Стыря и вдруг негромко запел:

—«Ох, матушка, не могу,Родимая, не могу...» 

Подхватили. Негромко: