Несусветный эскадрон - Далия Трускиновская

Таня действительно дождалась бы на тайном складе вместе с Мачем своих приятелей, везущих неуказанный товар, и пристроила бы парня к делу, и заморочила ему голову будущими доходами, хотя вполне хватило короткого словечка «воля». Но она по-женски поняла, что второго такого случая выйти замуж ей, может, так скоро не выпадет. Неопытный парень совершенно не обратил внимания на ее слова о матери, странствовавшей следом за армией, а уж о том, что дочка могла пойти по мамкиным стопам, тем более не задумался. И Таня решила ковать железо, пока горячо.

– Я тебя, миленький, не тороплю и не неволю… – шептала Танюша, накидывая шинель и на Мача, притягивая его к себе под этой колючей шинелью. – Ты подумай сам – коли хочешь в Риге жить, то тебе жена нужна, а то избегаешься, бедненький! А со мной не пропадешь! Я тебе в первый же год паренька рожу! Право, рожу, не побоюсь!

Такого Мачу еще никто и никогда не предлагал.

Два года назад появилась в его доме малышка-сестричка, поздняя дочка. И он еще не успел отойти от всех тех неудобств, которые возникают у всякого, живущего в одной комнате с отцом-матерью, братцами и малым ребенком впридачу.

Конечно, парень знал, что однажды он женится – и появятся такие же крикливые дети. Знать-то знал…

Таня очень удивилась – парень рядом с ней лежал бревно бревном, какие-то мысли бродили и зрели у него в голове, а ведь она своими глазами видела – он и ладный, несмотря на малый рост, и бойкий, и разговорчивый. Такого, чтобы парень, лежа с ней рядом, язык проглотил или слова растерял, еще не случалось. А этот и рукам воли не давал!

– Что же ты, миленький? Или я тебе не хороша? – обиженно спросила Танюша и сразу поняла, что ступила на верный путь. – Или я стриженая какая-нибудь, или тоща, как смертный грех? Или у меня личико черномазое?

Она взяла руку парня и провела его ладонью по своей щеке.

– Ты косу мою приподними! Два фунта весит! Если не такую – то какую ж тебе косу надо?!.

Мач коснулся рукой волос девушки, пальцы сами добрались до шеи, а Танюша уже целовала его в щеку, уже искала его губы, и лихая мысль вспыхнула в голове у растревоженного парня: ну и пусть будет ребеночек! Всем назло!

– Миленочек мой, жизненочек!.. – услышал Мач. – Вся твоя буду, вся твоя!..

В каком-то отношении ему с пылкой Таней повезло: опытная насчет объятий и поцелуев, она ненавязчиво направляла его руки и губы куда следовало, и все сейчас было для него открытием, и пуще хмеля были те жаркие слова, что обжигали ухо…

Вдруг в риге стало светло.

Таня ахнула и окаменела.

Под низким потолком висел огненный шар.

И в шаре том Мач увидел почти человеческую физиономию.

– Ишь, куда забрался… – проворчал голос.

Мач уже удирал однажды от этого шара, ломился сквозь кусты, и до сих пор не понимал, как это его занесло в еловый сухостой. Он вскочил с мешков и кинулся прочь. На сей раз шар за ним-таки погнался!

Когда горячее ядро ударило под коленки, Мач завопил. Ноги оторвались от земли, жар охватил тело – и вопль, рожденный ужасом, от ужаса же и оборвался.

В ушах засвистело.

Очнулся он на лесной поляне, перед вековой елью. Ее ветви начинались довольно высоко, и под ними, как в шатре, расположилась компания старух. Мач видел только их лица, потому что огненный шар, сильно потускнев, висел в воздухе чуть ли не между взлохмаченных голов.

И старухи были совсем голые, ужасные в своей наготе.

– Пусть они объявят свой язык главным! Пусть они вообразят, что их язык в смертельной опасности! – говорила страшная старуха прямо в глиняный горшок, который держала в руках, а прочие кивали и бормотали вслед за ней, как бы запоминая. – И гонят прочь всех, кто не говорит на этом языке!

– А потом у них станет рождаться все меньше детей, и все больше будет стариков, ничего не соображающих стариков! И эти старики пусть будут решать судьбу своего народца!.. – выкрикнула туда же другая старуха.

– Пусть они откажутся от своих друзей и пойдут по миру с протянутой рукой! – сказав это, третья старуха тихо и зловеще рассмеялась. – Пусть они вообразят, что весь мир обязан кормить их лишь за то, что они говорят на своем языке!

– И еще! – добавила ее соседка в ушастой медвежьей шапке. – Пусть войны разнесут молодых мужчин по многим землям, и пусть те, что не покинули своей земли, откажутся от тех своих братьев, что захотят вернуться к ним с чужбины! И скажут им – вы, забывшие язык, больше нам не братья! Вас домой пускать опасно – как бы случайно не проскользнули вместе с вами чужие!

И тут они как будто опомнились.

– Кехн-Тоол! – воскликнула одна из ужасных старух. – Ты зачем сюда принес Дитя-Зеркало? Разве я велела нести его сюда?

– Не ругай его, он вовремя успел, – вмешалась другая, которая пророчила об утраченных друзьях. – И ты не успела сказать ему, куда нести. Ига-Ава, красавица наша, прими зелье!

Огненный клубок стремительно размотался, жаркая змея обвила Мача от колен до шеи.

А перед ним встала вдруг Кача, с распущенными волосами, в длинной кожаной рубахе, и поднесла к его губам горшок.

– Хватит! Двое детей наплодить успели! А этому – не позволим! – взвизгнула у нее за спиной тощая старуха.

– Пей, пей! – велели ядовитые голоса. – Тебе, Дитя-Зеркало, не в Ригу за спокойной жизнью ездить надо, не детей плодить, а за свободу помирать! Понял?.. Ишь, детей плодить выдумал!

– Не детей плодить, а за свободу помирать… – повторил Мач, не узнавая собственного голоса, покорно отхлебнул раз, другой – и перестал видеть сосредоточенное лицо Качи.

Золотые искры полетели ему в глаза – но пролетели мимо, а жар скатился с тела наземь, ожег ступни и и исчез.

Мач вновь увидел мир – и обнаружил, что стоит на дороге, совсем один, довольно далеко от леса, зато вдали светятся две желтоватые точки.

Он вгляделся – точки горели на чернеющей глыбище большого, выстроенного на пригорке и очень знакомого дома. Справа было поле… слева – тоже поле… он пошел, пошел – и когда дорога сделала поворот, узнал вдруг и деревья на обочине, старые березы, и далекие окна баронской усадьбы.

Парень протер как следует глаза.

Только что он лежал на мешках под солдатской шинелью и слушал пылкие слова. И вдруг – баронская усадьба… Не заснул ли он в объятиях Танюши? Или – не приснилась ли ему Рига со всеми неприятностями?..

Мач склонен был думать, что приснилась именно Рига, потому что корзин, набитых деньгами, наяву не бывает. Но если так – что произошло между его прощанием с эскадроном и прибытием на ночную дорогу? Где его нелегкая носила? Может, он был пьян и брел в беспамятстве? А может, именно ночная дорога ему и снится?