Хроники Земли Простой - Цокто Жигмытов

— Сковородкой? — ухмыльнулась Мерседес самой нехорошей из своих улыбок и повела шеей. Как бы разминая шейные позвонки.

Но так как за последние десять минут Бритва и без этого размялась более чем основательно, действие это явно было призвано устрашить монахов.

И устрашило. Монахи сделали дружный шаг назад.

— Да, — мягко сказал Лань Дзинь. — Именно, сковородкой.

— Ха, — отчетливо выразила сомнение Бритва Дакаска, но руку с подъятой сковородой опустила — столь доверительны были интонации настоятеля. Монахи дружно выдохнули. Густая ярко-алая капля поползла по сковороде и разбилась о булыжный двор монастыря.

— Чаю, — жестко сказал Лань Дзинь и сразу примерно пяток монахов сорвались со своих мест и стремительно покинули театр то ли военных, то ли гражданских действий, точно сказать авторы затрудняются. Для простоты назовём это театром непонятных действий.

А Лань Дзинь, вернув своему голосу доверительные интонации, продолжил меж тем:

— Давайте пройдёмте в тень. Простите, не знаю вашего имени…

Стремительно, посредством прыжков и кульбитов преодолевая препятствия и не препятствия, вернулись монахи. Более всего Бритву поразило то обстоятельство, что при этом монахи принесли с собой две чашки, пузатенький заварочный чайник, кувшин с холодной водой, блюдечко с мёдом и при этом ничего не пролили и не разбили. Вероятно, именно состоянием удивления объясняется то, что девушка ответила на вопрос настоятеля.

— Мерседес, — сказала Бритва.

— О! — изысканно округлил рот Лань Дзинь. — Какое редкое имя!

Бритве, в роду которой каждая третья девушка носила имя Мерседес, утверждение показалось спорным, но отчего-то она смолчала. Может оттого, что ей было приятно?

Ещё две алые капли одна за другой разбились о булыжник двора.

— Я так мыслю, уважаемая Мерседес слабо представляет себе, куда попала, — полуутвердительно сказал Лань Дзинь.

— Я сюда не попала, — желчно сказала Бритва. — Меня сюда принесли.

А кстати, подумала вдруг Бритва, как это так вышло, что меня сюда принесли?

— Дело в том, что три века назад Император запретил монастырям вооружать послушников и иметь оружие. В ту пору это было решение, не лишенное смысла, — Лань Дзинь говорил со столь обворожительными интонациями, что Бритве начало казаться, что ей и в самом деле интересны дела трёхсотлетней давности. — Но что делать — в Алхиндэ не иметь оружия всё равно что добровольно лишить себя жизни. По крайней мере, так было три века назад.

Лань Дзинь говорил и говорил, и из рассказа его вытекали вещи, достойные удивления. По странному совпадению и в строгом соответствии с человеческой природой, как только монахам запретили иметь вооружение, их тут же обуяла страсть к изучению боевых искусств. Изучение это носило исключительно прикладной характер и дало весьма любопытные результаты. Формально монастыри не стали перечить Императору. Они пошли по пути воспитания бойцов, способных использовать любой предмет как оружие. Как следствие, в результате довольно долгого эволюционирования вся утварь в монастырях стала заточена под боевые задачи. Готовить стало неудобно, кушать тоже, но драться этими предметами стало очень даже ловко. Именно такую заточенную под боевые задачи сковороду и держала сейчас в своей руке Мерседес. Предмет сей был плоский и с острыми краями, и более всего походил на дурацкого вида топор, так что можно только удивляться тому, как Мерседес признала в нем сковороду.

Казалось, все присутствующие могли рассчитывать на мирный исход дела. Но как это часто бывает, жизнь подбросила им (присутствующим) новый поворот сюжета. Читателя подобная коллизия, безусловно, должна радовать, герои же к подобным вещам относятся сдержанней. Строго говоря, чаяния героев и читателей зачастую диаметрально противоположны. Исключение составляют, пожалуй, лишь так называемые скучные истории о нарушениях закона, где всем: и читателям, и сыщикам, и даже нарушителям хочется побыстрее всё закончить. Впрочем, мы отвлеклись.

Мерседес уже склонялась к тому, что, вроде бы правдоподобно собака излагает и, стало быть, в принципе, отчего бы и не попить чаю, как вдруг громко заорали сторожевые монахи. Спустя мгновение стала ясно — отчего. Грохоча подкованными копытами во двор монастыря ворвались некие всадники, переодетые в одежду алхиндцев, но алхиндцами при этом не являвшимися. В оправдание сторожевых можно сказать лишь, что события, происходившие во дворе монастыря, были намного интереснее вида окрестностей монастыря, представлявших собой степь, степь и ещё раз степь.

Вдумчивый читатель уже, наверное, догадался, что это были Черные рыцари. Ворвавшийся первым во двор монастыря сэр Морт чеканным движением поднял своего коня на дыбы и орлиным взором окинул театр непонятных действий. Он увидел всё — и насторожившихся монахов, и Лань Дзиня, не успевшего стереть с лица неуместную теперь улыбочку, и кавалер-девицу Мерседес, и кровь, капающую со сковороды, а также с руки вышеозначенной девицы, и как это бывает часто второпях, сделал неправильный вывод.

— Гей! — заорал он, срываясь на хрипатый фальцет. — Спасай Бритву! Руби их в песи! Круши хузары! Давай!

Сэр Морт был молод, честолюбив и чрезвычайно начитан. Такое вот роковое стечение обстоятельств, превосходно, впрочем, объясняющее столь странные возгласы во время боя.

И хузары дали.

Грозно сверкнула сталь мечей, свистнул разрезаемый клинками воздух, и неслыханный ранее в здешних местах клич потряс эфир.

Монахи, в полном соответствии с первой заповедью кочевников: вовремя отступить — не значит потерпеть поражение, брызнули в разные стороны. Лань Дзинь при этом неожиданно проявил недюжинное проворство, практически одномоментно оказавшись в храме.

На этом всё и закончилось, ибо Бритва Дакаска решительно взяла инициативу в свои руки.

— Прекратить! — крикнула она пронзительно, и чёрные рыцари замерли, как вкопанные. Отчего-то это поразило монахов намного сильнее, чем та ловкость, с которой эта девушка им противостояла.

— Ага, — сказал послушник Бунь, выглянув из-за угла храма. — А мы, значит, на неё кидались.

Вид он имел при этом потрясённый, интонации — соответствующие виду.

— Она, понимаешь, мужчинами командует, а мы, значит, такие на неё напали, — глубокомысленно отозвался послушник Бань, чья голова выглянула из-за угла храма над головой послушника Буня.

— Повезло нам, братья, — подбил бабки послушник Бэнь, бывший самым высоким среди всех троих, и голову посему державший повыше, нежели предыдущие двое.