Равные звездам - Евгений Валерьевич Лотош

него действительно богатая, – на лице нахала мелькнула озорная улыбка. – Он сам заявлял, что менее чем с шестнадцатью миллионами цветов не работает. Хотя, если по мне, ему и трех много. Не миллионов, просто трех. Госпожа, я могу признать за художником право на свободу самовыражения, но не раньше, чем он докажет свой талант и свое умение в реалистической манере. Ты когда-нибудь видела хоть одну картину господина Гадзина – или других подобных мазилок, если на то пошло – выполненную в классическом стиле? Что-то, в чем можно опознать реально существующий объект? Птицу, рыбу, человека, хотя бы простенькую вазу? Я видел в одной галерее то, что называлось его «ранними работами». Экскурсовод аж по полу растекалась от умиления – ах, какая экспрессия, какие энергичные линии, какая необычная перспектива! Нет там никакой экспрессии и перспективы, просто руки косые. Он не умеет рисовать. Ни природного дара, ни глазомера, ни должной выучки – только усиленная реклама за папашины деньги. Все, на что его «таланта» хватает – хватать из палитры первые попавшиеся кисти и махать ими по холсту как придется.

– Да ты сам-то хотя бы дерево нарисовать сумеешь, молодой господин?! – самоконтроль орки, похоже, снова дал трещину.

– Ага, как всегда! – усмехнулся парень. – Когда кончаются рациональные аргументы, переходят на личности. Госпожа Кацамма, а если ты в котлете в ресторане муху найдешь, тоже пойдешь повара ругать только после получения кулинарного патента? Но раз уж речь зашла о «нарисовать»… Можно попросить тебя подойти вон к тому окну? Здесь свет нехороший.

– Ты, никак, меня нарисовать задумал, молодой господин? – фыркнула орка, однако подчинилась. – Ну, давай посмотрим на твои собственные таланты. И ты уж попытайся доказать мне, что не просто завидуешь господину Гадзину.

– Завидую? – удивился парень, извлекая из поясной сумочки небольшой кубик мольберта. – Было бы кому! Встань, пожалуйста, вот так… Не обидишься, если я карандаш использую? В таком освещении в цвете не очень-то поработаешь.

Он сделал пасс в воздухе, и над кубиком слабо засветились очерчивающие линии холста. Молодой человек извлек из сумочки короткое стило, поманипулировал им в управляющей области холста и на несколько секунд замер, глядя на главного директора галереи.

Мэдэра глянула на мольберт повнимательнее – и почувствовала, в ней пробуждается странный новый интерес. Мальчик ей, скорее, нравился несмотря на все его нахальство. Но до сего момента она не воспринимала его всерьез – завел свою девушку в галерею от нечего делать и выпендривается, стараясь свою крутизну показать. Но она очень давно занималась меценатством, и хотя сама рисовать не умела, в художественных студиях оказывалась часто. Матово-черный кубик мольберта, небрежно стоявший сейчас на подоконнике, она не опознала, что само по себе казалось удивительным. Он не только выглядел совершенно незнакомым, но и не носил на себе никаких эмблем производителей. И он казался МАЛЕНЬКИМ – раза в три меньше по ребру, чем самая миниатюрная известная ей модель – особенно с учетом невероятно широких рамок проецируемого холста. Развернувшаяся непосредственно над верхней плоскостью мольберта призрачная панель инструментов тоже выглядела незнакомой. Ну да, обычно производители давали пользователям возможность изменять ее под себя. Но она еще в жизни не видела художника, у которого бы хватило желания – или ума, если на то пошло – чтобы возиться с настройками.

Пока она разглядывала мольберт, парень закончил изучать свою модель и повернулся к холсту. Держать объект перед глазами ему явно не требовалось – то ли зрительная память превосходная, то ли предпочитал творить в отрыве от реальности. Он пару раз махнул стилом по холсту, критически изучил проявившиеся линии, чуть убавил плотность штриха, попробовал еще раз и удовлетворенно кивнул.

– Ну, примерно вот так… – пробормотал он себе под нос.

В следующие мгновения стило бешено запорхало в воздухе. Сначала в проявляющихся на холсте линиях не замечалось никакой системы, и Мэдэра уже приготовилась насмешливо фыркнуть – но внезапно осеклась. Из сгущающейся сетки штрихов внезапно проглянуло лицо главного директора галереи. Орочья мордочка казалась важно надутой, во взгляде сквозила императорская надменность, но это, без сомнения, была госпожа Кацамма. Еще несколько секунд взмахов, становившихся все реже и реже, и в конце концов парень оглянулся на орку.

– Вот так, госпожа, – с озорной улыбкой произнес он. – Ну что, умею я готовить котлеты?

Вместо ответа орка приблизилась к картине почти вплотную и на несколько секунд застыла, тщательно изучая ее.

– Я знаю такую манеру работы карандашом, – наконец решительно сказала она, поворачиваясь к художнику. – Ведь ты работаешь под псевдонимом Май Куданно, если я правильно понимаю, господин Палек Мураций?

Улыбка пропала с лица молодого человека, словно смытая ударом волны. Он изумленно уставился на орку.

– Госпожа, – слегка ошарашенно произнес он. – Ты и в самом деле распознала мою технику? Или просто наугад выстрелила?

Мэдэра тихо охнула про себя. Май Куданно? Тот самый Май Куданно, загадочный и неуловимый, никогда не показывающийся на публике, за немногочисленными работами которого охотятся все картинные галереи страны? Да, у юнца определенно есть все основания презрительно фыркать в сторону остальных художников.

– Я все-таки эксперт, господин Палек! – обиженно произнесла орка. – Я даже не знала, что ты находишься у нас в городе… или ты здесь живешь? Но я профессионально занималась живописью еще до того, как ты родился, не в обиду будь сказано. Манера штриховать фон, способ придавать выражение глазам, еще кое-какие детали для тебя очень характерны.

– Ну надо же… – пробормотал Палек себе под нос. – Оказывается, и меня посчитать можно. Приношу свои извинения за несдержанность, допущенную ранее, госпожа Кацамма. Ведь ты госпожа Кацамма, владелица галереи?

– Не владелица, – орка качнула головой. – Галерея государственная. Просто главный директор. Но да, я Кацамма.

– Я слышал о тебе ранее, но никогда не видел вживую, – слегка поклонился парень. – Не любитель я по выставкам ходить. Рад знакомству, госпожа, прошу благосклонности. А чтобы компенсировать свою невежливость, сделаю-ка я так…

Он вновь поднял стило, быстро несколько штрихов стер, несколько добавил. Выражение лица портрета резко изменилось. Вместо брезгливой надутости на нем проявилась сосредоточенная серьезность, а взгляд из надменного превратился в пристально-изучающий. Казалось, лицо на портрете следило за зрителем, пытаясь взглядом проникнуть ему в самые глубины души.

– Подарок за наблюдательность, – объявил Палек. – Госпожа Кацамма, пелефон у тебя далеко? Давай я сброшу сразу, чтобы потом почтой не слать.

Уши орки пораженно затрепетали.

– Это… слишком ценный подарок, господин, – произнесла она, отступая. – Я не могу его принять.

– Да глупости! – отмахнулся Палек. – Он стоит ровно пять минут моего времени, я засек. Считай, что я себе так рекламу