Любимчик Эпохи. Комплект из 2 книг - Катя Качур

уже себе. Несколько раз глубоко (но так, чтобы все же бесшумно) вдохнула-выдохнула. Оторвалась от двери, повернулась к компаньонам, вскинула руку с поднятым вверх указательным пальцем: идите по одному. Нужно все же доказать, особенно мужикам, что ей в тот раз не послышалось, что и впрямь ребенок говорил в Зоином доме. Жалобное «никотю» все еще стояло в Марьиных ушах. Теперь еще эта цепь перед глазами.

Ох, не разрыдаться бы прям тут, прям сейчас, не испортить бы все своими громкими всхлипами. Гуськом-гуськом, по очереди, медленно, вся компания переместилась от крыльца к воротам пристройки.

Жестами Марья указала, что смотреть нужно в щелку и чуть левее. Первой пошла Анфиска. Прижалась к воротам, покрутилась, вызывая недовольство Марьи, призывающей к полной тишине. Потом замерла, отвалилась от щели, ровно так же, как и несколько минут назад Марья, зажала себе рот ладонью, глаза по пять рублей. Лёню легонько к воротам толкает: ты срочно должен это увидеть. Лёня тоже крутится, того и гляди всех выдаст, увалень этакий. Потом замирает. Отодвигается от щели, хмурит брови, на лице и шок, и недовольство, и непонимание одновременно. Лёня шагнул в траву, уступая место возле ворот Генке. Марьин муж вальяжно, словно бы нехотя, побрел к пристройке с таким видом, мол, ну и что вы там этакого насмотрели, впечатлительные вы мои. В какой-то момент Генке даже показалось, что остальные его разыгрывают, что ничего там, за воротами, и не происходит. А он вот подойдет сейчас, прижмется к посеревшей от времени древесине, а Лёня его в этот момент р-раз, и лещом по затылку, и гоготать начнет, и Марья с Анфиской ехидно захохочут: какой же ты, Геночка, дурак.

Этаким увальнем и подошел Генка к воротам, на Лёню взглянул, желая заранее понять: есть подвох или нет подвоха. Лёня не выражал ничего, вот как сразу нахмурился, так брови сдвинутыми и держал. Партизан, а. Генка навалился на ворота всем своим могучим телом, мимо щелки промахнулся, плечом о доски гулко ударился. Выдал всех, одним словом (ну хорошо – двумя словами). Ворота, и без того старые да хлипкие, уныло заскрипели, затрещали и накренились. Образовался большой проем, сквозь который-то Генка и увидел, что никто его не обманывал: там и вправду творилось нечто невообразимое. Баба Зоя, в свою очередь, увидела Генку, а вместе с ним и всю компанию – Марью, Анфиску, вытянувшую, словно специально для лучшего обозрения, шею, и все еще нахмуренного Лёню. Увидел их и Купринька. Он бы тоже вытянулся в удивлении, как Анфиска, да вот ошейник помешал. Впился бы опять. Кровь бы опять. Больно бы опять. Не надо опять всего этого. Так что стоял Купринька смирно и таращился на незваных гостей, пока баба Зоя не стащила с него резко ошейник, опрокинув в спешке ведро с молоком, пока не потащила его за руку в дом (того и гляди, в локте или в плече вывернет, так дергает). Ноги у Куприньки волочатся, не слушаются, баба Зоя из-за этого рычит, что зверь. Сказать что-то боится. Шок у нее.

Да и что сказать? Нужно как можно быстрее в дом проскочить, а этим любопытным потом сказать, что все им привиделось. Не было никого. Никаких мальчиков. Никаких ошейников. Никаких цепей. И самой бабы Зои тут не было, она корову еще два часа назад подоила.

Можно же так сказать? Можно. Отчего нет? А любопытствующие замерли. Смотрят. Молчат. Генка первый в себя пришел.

– Сто-о-о-ой! – как закричит. А потому что еще, что кричать? Только разве «стой». Ильинична же еще больше припустила. Путь от коровы до двери в дом так-то короток, да настил старый, бревенчатый, сначала на второй этаж забраться по щербатой лестнице надо, потом по подобию балкона пробежать. А там то солома набросана, то грабли валяются, то еще чего на пути возникнет. И все это как в замедленной съемке. А Купринька-то, Купринька рад гостям непрошеным, пялится на них без стеснения, улыбается, а потом и вовсе рукой стал махать. Первые столь близкие (речь про расстояние) люди в его жизни, ну это после бабы Зои. Анфиска от неожиданности Куприньке в ответ махать стала, заулыбалась тоже. Лёня к воротам бросился, попытался совсем выломать, а Марья вдруг запричитала:

– Ой, Лёнечка, ведь частная собственность. – Лёня же продолжил ломать ворота, а те, хоть и старые, не хотели поддаваться. Треск стоял на всю округу, но треском все и кончилось. Баба Зоя затолкала-таки Куприньку в дом, последние метра два чуть ли не волоком пришлось тащить – так он не хотел внутрь заходить, так он хотел еще «близкими» людьми полюбоваться. Дверь хлопнула, аж солома вздрогнула. Послышалось щелканье замков (их на самом деле всего два, но так сильно тряслись у Зои Ильиничны руки, что не могла попасть в них с первого раза, и со второго, и даже с третьего): «Щих-щих-щих-щих, не достанете. Чик-чик-чик-чик, не достанется».

Лёня бросил выламывать ворота. Отстояли старые хозяйку нерадивую, выдержали напор. Марья кинулась к крыльцу, подобрала по пути какую-то палку, принялась стучать по входной двери, по закрытым ставнями окнам:

– Зоя! А ну открывай! Открывай, кому говорят! – Ба-бах! Ба-бах! От палки сучья в разные стороны полетели. – Зоя! Давай поговорим! – Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах! – Зоя! – Ба-бах! А в доме тишина. Затаилась Зоя Ильинична. Затаила и мальчика. Генка подошел. Обнял жену за плечи, палку аккуратно из рук ее вызволил.

– Маш, помягче надо. Так ты ее еще больше запугаешь. Тут диалога нужно добиваться. – Постучал осторожно в окно на кухне: – Зоя Ильинична, мы же с добром к тебе. Открывай. Поговорим. Плохого не сделаем. – И еще разок постучался, словно в гости просился, баранки там принес или пирогов, а они стынут уже, а горячие вкуснее же, открывайте, хозяева. Но не верят хозяева в пироги. Заперлись. Замерли. Молчанием своим уйти просят. Подобру-поздорову. Потолкались-потолкались Марья, Генка, Анфиска и Лёня под Зоиными окнами, постучались по очереди да ушли, оставили в покое. До поры до времени. Такое дело, разумеется, просто так не оставишь. А как оставишь – это покумекать надобно, пораскинуть мозгами, как лучше да как действеннее.

Глава 19

Вжавшись в самый темный угол в доме (это за шкафом Купринькиным), баба Зоя крепко обхватывала Куприньку обеими руками, не позволяя ему шевелиться. Время от времени она затыкала мальчику рот, хотя тот и не думал говорить-кричать-плакать (что еще?). Зоя Ильинична пыталась прокрутить в голове произошедшее, понять, как это случилось, где она ошиблась, почему ее мальчика, ее сына (?) обнаружили. После стольких-то лет.

Где она промахнулась? В какой момент все пошло не так?

Мысли путались, скакали одна через одну, а после путались и вязались