Образование Венецианской колониальной империи - Николай Соколов

Венецианцы отклонили несколько поправок к договору, которые Иннокентий III будто бы предложил в целях обеспечения антимусульманского направления похода. Отклонили их венецианцы, — если только это имело место[1428], — надо думать, потому, что опыт предшествующих крестовых походов говорил о возможности враждебных столкновений и с греками, и с пизанцами, и с генуэзцами, и самих крестоносцев между собою, а не с одними только «неверными». Венецианские коммерсанты не могли ставить торговой сделки в зависимость от всех этих случайностей и воли третьих лиц, не ответственных по договору материально, каким был в данном случае папа. Когда летом 1202 г. в Венецию прибыл папский легат, кардинал Петр Капуанский, то верные взятой ими линии венецианцы отклонили участие кардинала в предстоящем походе в качестве руководящего лица[1429], и тому ничего не оставалось более, как вернуться в Италию и несколько позднее направиться в Сирию, куда направлялись и многие другие, кто не был согласен с принятым направлением похода.[1430]

Весной 1202 г. начался сбор крестоносного ополчения в Венеции.[1431] Это были по преимуществу французские и фламандские рыцари. Во главе их стал, вместо умершего Теобальда Шампанского, Бонифаций Монферратский. Ближайшими сподвижниками его были Балдуин, граф Фландрии и Генегау, Луи, граф Блуа и Шартра, Юг де С. Поль и другие высокие бароны Франции и Фландрии.[1432]

Венецианцы не захотели, во избежание всякого рода столкновений, разместить прибывавшие массы крестоносцев по городским квартирам и отвели для них один из небольших островов лагун, остров с портом св. Николая в непосредственной, однако, близости от Риальто.[1433] Пока у крестоносцев были деньги, венецианцы снабжали их в изобилии всем необходимым, и все шло прекрасно. Однако вскоре начались затруднения.

Венеция, в соответствии с принятым на себя обязательством, приготовила все необходимое для намечавшейся экспедиции. Крестоносцы, со своей стороны, должны были выплатить обусловленную в договоре сумму. Оказалось, однако, что сделать этого они не в состоянии, так как далеко не все ополчение собралось в Венеции, — часть его, главным образом, провансальцы, направилась в другие пункты, где предполагала соединиться с основными массами крестоносной армии.[1434] Это было обычное проявление феодальной недисциплинированности, сыгравшее на этот раз злую шутку с частью крестоносцев, собравшихся в Венеции: им теперь предстояло расплатиться за все ополчение. Робер де Кляри, представитель рядового рыцарства, подробно описывает нудную операцию по сбору среди крестоносцев необходимых для расплаты средств.[1435] Все усилия собрать необходимую сумму оказались, однако, тщетными, несмотря на «героические» усилия вождей и рядового рыцарства: в конце концов для расплаты с венецианцами все же не хватало более 30 тыс. марок.[1436] Сборы средств для расплаты со своим неумолимым контрагентом, веселая первоначально жизнь на острове в ожидании скорой отправки по назначению расстроили личный бюджет основной массы ополчения, вследствие чего положение из трудного сделалось трагическим: венецианцы не хотели ни отправить ополченцев по назначению до полной оплаты обусловленной по договору суммы, ни кредитовать их, снабжая хотя бы самым необходимым. У крестоносцев сложилось мнение, что дож хочет уморить их голодом.[1437] Суассонский аноним выразительно характеризует положение, говоря, что крестоносцы «почти три месяца не могли ни сесть на корабли, ни вернуться назад».[1438] Другой аноним, Гальберштадский, замечает: «Венецианцы держали их как пленников, не позволяя им даже вернуться назад до выплаты всего долга».[1439] Третий аноним, автор «Константинопольского погрома», рисует положение крестоносцев на острове св. Николая самыми мрачными красками: «Между ними поднялась удивительная смертность, так что живые не успевали хоронить мертвых».[1440] Сама собою напрашивалась мысль, что венецианцы нарочито создали такую обстановку для того, чтобы подчинить себе «христово воинство».

Надо полагать, что именно в это время у венецианского правительства родилась мысль использовать крестоносную армию в своих, более узких чем египетские планы, интересах. Как ни заманчивы были перспективы захвата Египта, трезвые венецианские политики постепенно убеждались в том, что эти перспективы стали более чем туманными: общее число явившихся в Венецию крестоносцев составляло половину, а может быть и менее, численности предусмотренной в договоре армии[1441], — было ясно, что загребать жар чужими руками не придется; положение Мелек Адиля — теперь это было ясно для всех — упрочилось, и надо было предвидеть, что борьба с ним будет тяжелой, особенно, если будет сделана попытка атаковать его в Египте; наконец отчетливо наметилась перспектива использования крестоносной армии для решения других политических задач. Венецианцы умели хорошо разбираться в складывавшейся политической обстановке и не желали ловить журавлей в небе, если синицы давались в руки. Венецианское правительство быстро перестроило свою политику: если силы собравшейся крестоносной армии могли оказаться слишком слабыми для решения большой египетской проблемы, то они все же были достаточны для решения других менее сложных, как могло казаться венецианцам, задач.

Волей судеб крестоносная армия оказалась в венецианских руках. Это обстоятельство было как нельзя более благоприятным для колониальных планов Венеции в Истрии, где, как мы видели, в самое последнее время позиции Венеции пробовали оспаривать пизанцы, и в Далмации, за которую республика св. Марка вынуждена была вести борьбу уже целое столетие против венгерской короны. Мы видели, что в самом конце предыдущего столетия венецианцы потерпели неудачу при попытке еще раз подчинить себе непокорный Задар, который упрямо тянул в сторону венгерского короля. Теперь естественно родилась мысль использовать крестоносное ополчение для подчинения этого далматинского города. Крестоносцам было предложено «отработать» отсрочку по уплате недостававшей суммы, совершив поход вместо египетских берегов к берегам Далмации, причем крестоносцам дано было понять, что та добыча, которая их ждет в Задаре, поможет им расплатиться с венецианским правительством.[1442]

Даже оптимистически настроенный Вильардуэн сообщает, что крестоносцы согласились на сделанное им предложение «не без споров»; ряд других известий говорит нам о большом соблазне и великом замешательстве, которое оно вызвало по крайней мере среди части крестоносного воинства. Епископ Гальберштальский Конрад только по совету папского легата, тогда еще находившегося при войске, согласился остаться и «по возможности терпеть их (венецианцев) наглость».[1443] Другой прелат, участник похода, аббат Мартин «весь измучился, не зная куда склониться и что делать».[1444] В лагере поднялись великие споры и «много прошло времени в раздорах и разногласиях, причем венецианцы энергично настаивали (на походе под Задар), а наши (крестоносцы) робко возражали»… В результате «многие даже бедные люди, оставив войско и обратив свои стопы назад, вернулись домой».[1445] Положение, таким образом, оказалось трудным: поход этот, незначительный сам по себе, был крайне неприятен по крайней мере для части крестоносцев в том отношении, что он направлялся, вопреки папским предписаниям, или указаниям папского легата, против христианского города, принадлежавшего христианскому королю, также «принявшему крест». Суассонский аноним, поэтому, прав, когда он говорит, что «венецианцы заставили» крестоносцев совершить этот неприятный поход.[1446]

Когда, наконец, безвыходность положения одних, надежда на богатую добычу других, томительная бездеятельность третьих заставили согласиться с предложением Дандоло, дож, а по его примеру и много других венецианцев в особо торжественной обстановке приняли крест «к великой радости крестоносного ополчения».[1447] Венецианский флот быстро приготовился к отплытию; но прежде чем он покинул лагуны, возникло новое обстоятельство, которое сыграло исключительную роль в дальнейшей истории похода. Это были планы Бонифация Монферратского, за которым стоял Швабский дом.

В Венеции появилось немецкое посольство от Филиппа Швабского и царевича Алексея, сына Исаака Ангела, свергнутого с престола его братом Алексеем и ослепленного им.[1448] Молодому принцу весной 1202 г.[1449] удалось бежать из тюрьмы, куда он был посажен своим дядей, и он теперь искал на Западе помощи против узурпатора. Он обращался к Иннокентию III, но встретил холодный прием: папа пока не желал осложнять крестового похода вмешательством во внутренние дела Византии и хоть косвенно оказать этим поддержку дому Гогенштауфенов.[1450] Наоборот, в Филиппе Швабском, женатом на его сестре Ирине, принц встретил живейшее участие, и при дворе Филиппа созрел план использовать для возвращения византийского трона Исааку крестоносное ополчение. Бытописатель четвертого крестового похода уверяет, что на эту мысль натолкнули Алексея пизанцы, помогшие ему бежать из Константинополя, при встрече в Вероне с крестоносными отрядами, двигавшимися в Венецию.[1451] Вероятно, это так и было, но форму определенной политической акции мысль эта приняла только после свидания Алексея со своим немецким зятем.