Легионер. Век Траяна - Александр Старшинов

Да, Скирон все вытерпел молча, и теперь в награду его отправили на другую сторону и ославили дезертиром. Вернут ли когда-нибудь Скирону его доброе имя, как вернули Приску?

Неведомо.

К весне вся провинция превратилась в военный лагерь. Было известно, что переправу готовят у Понтуса. И еще точно такой же кулак собирается гораздо выше по течению Данубия, в Виминации. Там, в Виминации, стоит новый, недавно сформированный Тридцатый Ульпиев легион. Говорили, что сам Траян лично будет руководить переправой через реку у Ледераты.

Центурия Валенса была дополнена — все положенные десять контуберниев теперь базировались в казарме. От прежней тишины и уединенности не осталось и следа — впрочем, Приск и его друзья по-прежнему держались обособленно и были на особом счету, никто не скрывал, что пятьдесят девятая центурия будет заниматься в основном разведкой. В новые контубернии прислали не молодняк, а уже отслуживших лет по десять солдат.

Еще никто не знал, куда направится Пятый Македонский — в Виминаций, чтобы присоединиться к Траяну, или в Понтус — чтобы встать под начало наместника провинции Лаберия Максима вместе с Первым Италийским легионом. Кто-то, разумеется, останется в лагере — ветераны, да больные, да писцы, да часть обслуги.

Если судить по концентрации сил, армии двинутся вовсе не тем путем, что планировал Адриан. Устье Алуты оставалось куда ниже по течению. Всем уже было ясно, что Траян выбрал путь Теттия Юлиана.

Неужели Адриан ошибся, и в предстоящей кампании ему не удастся выложить на стол нарисованную Приском карту, сделать выигрышный бросок в игре за предстоящую победу и в итоге — за наследство?

Ответа пока не было.

По ночам Приску снилась недостижимая Сармизегетуза, столица Дакии. Огромные стены до неба, по ним пауками карабкались маленькие человечки в красных туниках, карабкались и падали вниз… Приск тоже карабкался. И всякий раз срывался и падал.

— Как ты думаешь, что значит этот сон? — спросил Приск у Тиресия.

— Столицу даков мы этим летом не возьмем, — ответил предсказатель.

В восьмой день до календ апреля,[128] в Праздник радости, Траян выступил с войсками из Рима. Арвальские братья[129] совершили жертвы и принесли обеты Юпитеру Побеждающему, Юноне и Минерве. Потом они молились Отцу-Марсу, Марсу-Победителю, Победе, Фортуне Возвращающей, Матери-Весте, Отцу-Нептуну, Гераклу-Победителю, чтобы император Цезарь Август Траян Германик Нерва, сын божественного Нервы, одержал победу и благополучно возвратился в свою столицу.

Часть войск плыла морем, другая двигалась по суше через Далмацию. Шли в Виминаций. На Дакию надвигалась огромная сила, неумолимая, как рок.

«Рим не может воевать и не может не воевать, — записал в своем дневнике Адриан. — Без войны мы будем хиреть, терять силы и зубы. Рим, матерая волчица, живет за счет войны. Она сильна до тех пор, пока жрет жирную добычу. Мы потребляем, ввозим со всего мира тысячи и тысячи никому не нужных вещей и ничего практически не вывозим. Остается надеяться, что добычи нам хватит надолго. Траян умеет воевать, этого у него не отнимешь».

Адриан любил охоту, но не любил войну. Однако он знал, что в предстоящем походе ему нельзя затеряться, спрятаться за чужими спинами. Ему придется проявить себя, заслужить славу храбреца и почти безумца, снискать любовь легионов и — главное — восхищение Траяна. У Адриана просто нет другого выбора — потому что иначе ему не быть следующим властелином Рима.

А он просто обязан им стать.

Да, первый бескровный бой Адриан проиграл: император отказался идти через Боуты. Но это ничего не значит: еще будет случай проявить себя, еще наступит момент, когда Траян восхитится племянником. Он жаждал этого мига, как умирающий в пустыне жаждет глотка воды. Но он знал, что вожделенного глотка придется ждать месяцы и — быть может — годы. Двадцать лет? Уже куда меньше.

Но все равно при мысли об ожидании его охватывало бешенство.

В середине апреля Траян уже был в Виминации. Все римские войска пришли в движение. Одна армия во главе с Траяном выступила из Виминация в Ладерату к переправе, Лаберий Максим стоял во главе второй, что двигалась в Понтус.

Император лично в палудаментуме, опоясанный мечом, верхом на великолепном скакуне ехал впереди своего войска. Седые его волосы отливали на солнце серебром.

За полководцем шли его воины сомкнутым строем: впереди аквилиферы несли орлы легионов, следом — сверкали значки конных отрядов. Перед орлами шагали, все в белом, префекты лагерей, трибуны и примипилы. Центурионы, сверкая оружием и знаками отличия, шли каждый впереди своей центурии, фалеры, витые кольца из золота и серебра сверкали на солнце. Вздрагивала земля под четким шагом — римские легионы отправлялись снимать кровавую жатву. Было еще не жарко, в доспехах не душно, и каждый, глядя со стороны на эту четко марширующую, сверкающую сталью, золотом и серебром колонну, на единый организм, созданный из человеческой плоти и железа, на этого монстра, готового все на своем пути сокрушить, уже не сомневался, что Дакия не выдержит и падет к ногам нового принцепса.

Рим пришел в дальние земли, чтобы сделать еще одну страну частью своего мира. Когда римляне приходят, они всюду прокладывают дороги. Прямые, как стрела или копье. Даже если глянуть на такую дорогу с высоты Олимпа, она все равно будет идеально прямой. Они строят крепости и города, форумы и базилики, водопроводы и театры. Если надо, римляне сроют горы.

Вопрос только — как быстро.

И сколько жизней придется за это заплатить.

Приск ожидал, что их контуберний вызовет к себе Адриан. По слухам, племянник принцепса находился сейчас рядом с дядей в Виминации. Но от Адриана не было известий. Кука утверждал, что центурию Валенса непременно пошлют в разведку, прежде чем начнется переправа основных сил по мосту в Понтусе. Но он тоже ошибся. На ту сторону они выступили как обычный контуберний обычной центурии.

На рассвете, когда вода в Данубии сверкает бледным стальным клинком, Пятый Македонский вышел из временного лагеря близ Понтуса.

Мост сооружал Первый Италийский легион — выстроенные вплотную друг к другу через Данубий баржи были связаны и накрыты досками. Каждую баржу удерживал специальный якорь — сброшенная на дно на канате корзина с камнями. На славу потрудились солдаты, мост стоял так, будто настил лежал на каменном основании, а не на притопленных судах. Сначала по мосту проскакали конные разведчики, и, хотя не в первый раз побывали они на том берегу, пока строили мост, теперь вновь проверили — нет ли поблизости даков. Ведь это такой соблазн — напасть на римлян, как только они начнут переправу. Но нападать здесь было несподручно — место открытое, а если где и были деревья, то их вырубили, пока наводили понтонный мост.