'Современная зарубежная фантастика-2'. Компиляция. Книги 1-24 - Дженн Лайонс

Может, я бы постаралась быть хорошей, если бы Эше мог меня простить. Но он меня осуждает.

– Пожар! – раздался крик где-то снаружи.

Огонь смертельно опасен для юрт посреди оазиса. Я схватила посох и вскочила на ноги.

– Пожар! Пожар!

Я поманила Сади рукой.

– Мы должны выйти. Посмотреть, что там творится.

Я вышла из юрты уже гораздо более трезвой, чем вошла. Вокруг собралась толпа йотридов и силгизов. И все глазели на единственную горящую юрту.

Юрту моей матери.

– Амма!

Я протиснулась сквозь толпу к юрте. Лицо обдало жаром. В какой-то момент я бросила посох и побежала со всех ног, не замечая боли в спине.

Когда пламя было уже так близко, что чуть меня не опалило, кто-то схватил меня за руку.

– Стой!

Это был Пашанг.

Он оттянул меня назад. Мимо нас пробежали мужчины, тащившие мешки с песком и воду, и бросили все это на юрту.

Но безрезультатно.

– Помогите! – донесся изнутри пронзительный крик моей матери. – Да поможет мне Лат!

– Амма!

Прибежало больше людей с песком и водой. Но, как бы они ни старались, пламя не затухало.

А потом моя мать закричала во всю силу обожженных легких.

Я взяла Пашанга за руку. Схватила как можно крепче. А потом сняла с глаза повязку.

– Пожалуйста, спаси маму.

Но звезды не появились.

Я повернулась к Пашангу.

– Молись!

– Я молюсь!

Я стиснула его руку. С такой силой, что Пашанг охнул от боли.

– Прошу тебя, Хавва. Помоги! – взмолилась я.

– Помоги нам, Хавва, – повторил Пашанг. – Спаси тетушку Хафсу!

Но я все равно не видела звезды. Они скрывались где-то вокруг. И не показывались.

Крики тем временем стали пронзительнее. Огонь ярче. А дым… дыма не было.

Мы стояли рядом с пламенем, но я дышала спокойно. Почему нет дыма?

Крики матушки переросли в завывания. А потом все стихло, не считая потрескивания огня.

Мир остановился. Замер. Ничто не двигалось, кроме моего испуганного сердца. Почему это случилось? Что может оправдать подобную жестокость?

Покачиваясь, матушка вышла из юрты. Я бросилась к ней. Мы были единственными незамерзшими душами на земле.

Она упала на песок. Все ее тело покрывали ожоги, как корочка на запеченном кебабе. Ее глаза расплавились и выпали из орбит. И все же она схватила меня за руку и прошептала предсмертные слова:

– Молись.

Я взяла ее обожженную руку, не обращая внимания на боль от жара.

– Да. Мы должны помолиться за тебя, амма.

– Нет. Я отдала свою дочь врагу. И за это заслужила и более суровую кару. Молись за себя, Сира.

Я покачала головой.

– Я не позволю тебе умереть.

– Забудь обо мне. Ты найдешь любовь. Не сомневайся.

«Умоляю, спасите мою мать!» Но звезды не засияли передо мной.

– Молись за себя, – сказала амма. – За то, чтобы пройти весь путь наверх, к славе и любви. Если мне суждено сопровождать тебя на этом пути, я выживу. Ты веришь мне?

– Конечно, верю.

– Тогда молись.

Я кивнула и начала молиться.

Матушка мотала головой в странном ритме, как будто рассматривала звезды вокруг.

Я охнула. Неужели она всегда их видела? Все это время она тоже могла соединять звезды?

Я закрыла глаза и узрела пылающую белую звезду. Она была не больше Кандбаджара, но заключала в себе мощь тысячи миров. Утренняя звезда гудела и пела, становясь то ярче, то темнее, то крупнее, то меньше. Она пульсировала, а на ее поверхности загорались зеленые буквы. У каждой было много линий и углов. Каждая много раз в секунду менялась. Так она писала новую истину в книге всего сущего.

Когда я открыла глаза, глазницы матушки были пусты, а глазные яблоки превратились в лужицы на песке. Я сжала ее почерневшую руку, и та превратилась в месиво, как теплая тыква, которую я ела на завтрак. Я вдохнула дым, поднимающийся от ее тела.

Каждая моя косточка, каждый мускул вопили, словно я распадаюсь по швам. Меня вырвало, закружилась голова, и все вокруг потемнело.

22

Базиль

Золотые доспехи Като покрывали царапины. Деревянную основу и ствол его аркебузы украшали инкрустации и резьба. Золотые ножны сабли были увиты стихотворными строками на парамейском, а рукоять оплетена золотыми нитями.

Я внимательно разглядывал его оружие, ведь оно могло принести мне смерть, если наш план провалится. Кярс, Абу и еще шесть гулямов остановились в устье незнакомой пещеры, с ними был человек, облаченный в просторный черный кафтан и тюрбан. Борода была чуть подкрашена зловещим красноватым тоном.

– Старший Апостол Саид проведет нас, – перевел слова Кярса Абу.

– Проведет туда?

Я указал на пещеру, одну из множества подобных на северной окраине города, сразу за куполом базара пряностей.

– Северный проход идет через эту пещеру, – ответил Кярс. – Кто не знает пути – заблудится и умрет.

Щелк. Я вздрогнул – это Като играл со спусковым крючком своего оружия.

– Слишком ты беспокойный для императора. – Он ухмыльнулся, зубы ярко блеснули в кровавом тумане. – Будет вот как: нас тут восемь правоверных почитателей Лат, а вас, нечестивых ангелопоклонников, – четверо. Когда мы пройдем, вы вернетесь и прождете шесть часов. После этого можете вести все остальное войско – если только запомните путь.

Я кивнул.

– Годится. Отныне все латиане в Зелтурии под моей защитой, и никто из них не пострадает.

Кярс высморкался в шелковый платок. Я услышал, как из его носа вырвался кровавый сгусток.

– Не могу понять, как вы это терпите, – сказал он. – Есть ли что-то хуже, чем этот гнетущий туман?

– Ты бы видел Химьяр, – усмехнулся Като.

Он был в чрезвычайно хорошем настроении. Мне пора беспокоиться?

– А что случилось в Химьяре? – спросил я.

Като взмахнул рукой, разгоняя туман.

– Это.

Первым внутрь пещеры шагнул Старший Апостол Саид, в черном одеянии и тюрбане. Воздев руки над длинной жидкой бородой, он прочел молитву, а потом исчез в темноте и тумане.

Сопровождавшие нас трое гулямов подняли фонари. Толку от них было немного – я едва различал свет, когда гулямы двинулись в темноту.

Я взял с собой пару человек, имевших опыт исследования пещер. Оба были молоды и обладали острым умом. Слева – Эвандер, лучник, способный с пятидесяти шагов сбить инжир с головы. Он родился в селении неподалеку от Деймоса… или Демоскара, как его теперь называют. Справа от меня встал Мирон, центурион, живший