Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

в промокшие тряпки, и, без сомнения, лицо и волосы представляли собой то ещё зрелище. Кефрия и мать с катушек бы попадали, если бы могли сейчас её видеть… Ну и шут с ними. Пускай бы попадали. Может, она, Альтия, в самом деле позор семьи, но они… они — ещё хуже. Она-то ударилась в этот запой, движимая внезапно обрушившейся бедой. А они хладнокровно сговорились и загодя все рассчитали. Причем сговорились не столько против неё, сколько против семейного корабля. Уж они-то обязаны были понимать, что это для них значило — отдать Проказницу Кайлу! Человеку, даже не связанному с ней узами крови!..

И вот тут её окатил ледяной холодок сомнения. Её мать ведь не родилась в семействе Вестрит. Она в неё вошла через брак. То есть в точности как и Кайл… Так, может быть, она, как и этот стервец, не питала к кораблю никакого особого чувства?.. Нет. Нет. Такого просто не могло быть. Не могло — после всех лет, проведенных ею с отцом. Альтия что было сил отгородилась от непрошеной мысли, отрицая за ней всякое право на смысл. И мать, и Кефрия наверняка знали — обязаны были знать! — ЧЕМ в действительности являлась Проказница для семьи. И в таком случае все случившееся было местью. Непонятной, несоразмерной местью лично ей, Альтии. Наказанием непонятно за что. Быть может, за то, что она слишком любила отца? Больше, чем кого-либо другого из членов семьи?..

И вновь потекли слезы. Это не имело значения. Ничто больше не имело значения. Им придется-таки передумать. И отдать корабль ей. «Даже если, — сурово сказала она себе, — даже если Кайл останется капитаном и мне придется служить у него под началом!» Как ни отвратительна была ей подобная мысль, она вдруг показалась ей наилучшим выходом из положения. Да! Да!.. Наверное, именно этого они и хотели. Им требовалась уверенность, что торговое дело будет вестись таким образом, как видели это они и Кайл. Ну и пусть его торгует как хочет и чем хочет. Хоть маринованными яйцами и красильными орешками. Лишь бы у неё не отнимали возможности жить на борту… быть частью Проказницы…

Альтия подняла голову. У неё вырвался вздох облегчения, как если бы она приняла некое важное решение. «Но ведь ничего не изменилось… Или все-таки изменилось?» Она заглянула в себя и поняла, что верно было второе. Выяснилось, что она — в отличие от себя прежней — готова была пойти на любые унижения. Абсолютно любые. Все что угодно — лишь бы ходить в море вместе с Проказницей… Все что угодно…

Она огляделась и даже застонала про себя. В этот вечер она слишком много пила. И слишком много плакала. В голове стучали молоты, и она даже не смогла бы с уверенностью назвать матросский кабак, в котором сидела. Одно было ясно — её занесло в один из наихудших клоповников. Вот один из матросов уснул прямо за столом и тихо сполз на пол… ничего необычного в этом, собственно, не было, другое дело, что обыкновенно таких пьянчужек немедленно вытаскивали вон. Мягкосердечные кабатчики позволяли им отоспаться возле двери, равнодушные выкидывали на улицы и в переулки, где бедолаг неминуемо обирало ворье. Ходили слухи, будто иные содержатели питейных заведений вели с уличными грабителями какие-то дела, но Альтия особо в это не верила. В других портах — да, там чего только не происходило. Но не в Удачном!

Она кое-как поднялась на непослушные ноги. Кружево юбки зацепилось за деревянный заусенец на ножке стола. Альтия дернула — полоса кружева надорвалась и повисла. Плевать. Да пусть рвется хоть вовсе в клочки. Это платье она все равно не наденет больше никогда в своей жизни. Она последний раз шмыгнула носом и ладонями потерла глаза. Домой — и в кровать! Завтра она сумеет посмотреть жизни в глаза и уж как-нибудь со всем разберется. Не сегодня. Завтра… «О Са, сделай так, чтобы дома все уже спали, когда я туда доберусь!..»

По пути к двери ей пришлось переступить через вдрызг пьяного матроса, валявшегося прямо в проходе. С этим дело не заладилось. То ли деревянный пол под ногами качнулся, то ли ноги ещё не привыкли ступать по суше… Она сделала очень широкий шаг, едва не упала и удержалась только благодаря тому, что успела схватиться за дверной косяк. Кто-то хохотнул у неё за спиной. Гордость не позволила Альтии оглянуться и посмотреть, кто именно. Она распахнула дверь и вышла наружу, в ночь.

Темнота и прохлада поначалу совсем сбили её с толку, но потом помогли хоть как-то прийти в себя. Она помедлила на деревянной мостовой у таверны, чтобы сделать несколько глубоких вдохов и выдохов. На третьем по счету ей показалось, что её вот-вот вытошнит. Она ухватилась за перильца и замерла, стараясь дышать потише и дожидаясь, чтобы улица перестала качаться перед глазами. Дверь кабака позади неё заскрипела, приоткрываясь, и выпустила наружу ещё одного человека. Забеспокоившись, Альтия повернулась рассмотреть его. В потемках ей понадобилось некоторое время, чтобы признать его.

— Брэшен, — обрадовалась она.

— Доброй ночи, Альтия, — отозвался он устало. И помимо воли спросил: — С тобой все в порядке?

Несколько мгновений она молча смотрела на него. Потом сказала:

— Я хочу назад. К Проказнице. — Слова выговорились сами собой, но, едва они прозвучали, она поняла — именно это ей и следует обязательно сделать. — Мне непременно нужно посмотреть на неё. Я должна объяснить ей, почему сегодня ушла и оставила её…

— Лучше тебе сделать это завтра, — предложил Брэшен. — Когда выспишься и протрезвеешь. Ты же не хочешь, чтобы она увидела тебя такой, верно? — И Альтия распознала в его голосе хитринку, когда он добавил: — Вряд ли она обрадуется. И батюшка твой тоже бы не обрадовался…

— Нет. Она поймет. Она все поймет. Мы достаточно хорошо знаем друг дружку. Она поймет все, что я натворила…

— Значит, она тем более поймет, когда ты придешь к ней назавтра, трезвая и чисто умытая. — Брэшен говорил дело, а голос у него был очень усталый. Помолчав немного, он подал ей руку: — Пошли домой. Я тебя провожу.

Глава 8

РАЗГОВОРЫ В НОЧИ

Как только они переступили порог своего дома, Роника Вестрит буквально сломалась. У неё попросту подкосились колени — силы были на исходе. Кайл только головой покачал. Кефрия подхватила мать и повела её к кровати.

Опочивальня, которую она так долго делила с любящим мужем, с некоторых пор превратилась в обитель