Корабль идет дальше - Юрий Клименченко

«Это правильно. Надо как-то спасать людей, если нас начнут уничтожать, — мучительно думает Богданов, — комендант сволочь. А Дреер? Кажется, он подойдет. Можно ли ему довериться?»

Наши люди получают задание выяснить взгляды и настроения Дреера. И это удается. Дреер неплохой человек. Он достаточно умен, прекрасно понимает, что война немцами проиграна. Он никогда не был приверженцем Гитлера. «Сумасшедший ефрейтор» слишком плебей для него, потомственного дворянина. Ему больше симпатичны англичане, и, если говорить честно, он был бы рад… Дреер не сочувствует тому, что творится в лагере интернированных, и жалеет моряков, но ничего не может изменить… Ведь он всего начальник караула… Стоп! Значит, надо иметь Дреера союзником. Он может оказаться очень полезным.

…Николай Чернышев работает в деревне у немцев. Семья — муж и жена. Хорошие люди. Иногда они дают Чернышеву послушать радио из Москвы. Рискуют жизнью. Они друзья Дреера. И Чернышев решается. По заданию нашего штаба он просит фрау Шольтке поговорить с мужем, чтобы тот предложил Дрееру встретиться с авторитетными лицами интернированных и военнопленных. Надо обсудить вопрос, интересующий обе стороны. Согласится ли он или возмутится и передаст Чернышева в гестапо? Риск колоссальный. Не спит в эту ночь партийная тройка и штаб лагеря. Что будет? Надо ждать конца недели, когда придет из деревни в замок Николай. В тревоге проходят несколько дней, пока вернувшийся с работы Чернышев не сообщил:

— Согласился!

Встреча произошла на плацу во время прогулки интернированных. Дреер подозвал Богданова. Тот подошел со своим переводчиком, инженером из Франции, Ароновичем. Аронович сражался в Испании на стороне республиканцев и пользовался у нас доверием.

— Итак, вы хотели что-то сказать мне, капитан? — спросил Дреер.

— Господин Дреер, я говорю и от имени военнопленных…

— С ними я буду говорить сам…

— Хорошо. Вы понимаете, что происходит? Война скоро, очень скоро кончится. Сможете ли вы сохранить наши жизни при всех обстоятельствах?

Дреер помолчал, потом сказал:

— Я сделаю все возможное, чтобы спасти ваших людей. Правда, от меня мало что зависит. Все решения принимает самостоятельно комендант фон Гувальд.

— Генералы просили передать, что гарантируют вам жизнь после окончания войны…

Лейтенант горько улыбнулся:

— Совсем недавно такую гарантию могли дать мы любому вашему генералу. Что ж делать, времена меняются… Может быть, это и к лучшему… Хорошо… Я буду, по возможности, вас информировать.

Они разошлись. Разговор этот ни у кого подозрений не вызвал: лейтенант Дреер иногда беседовал с интернированными.

Весь март прошел в волнениях, в сборах всевозможных слухов и информации о движении фронтов. Говорили, что бои идут якобы в ста километрах от Вайсенбурга.

В начале апреля всех моряков вернули из города в лагерь, усилили охрану и перестали выпускать за ворота даже «лошадей» с телегой. Почту возили на автомобиле, который теперь всегда дежурил у комендатуры.

Беспокойство и возбуждение моряков росли. Лишенные информации, мы не знали, что делать. Нам перестали давать даже немецкие газеты. Налеты на Мюнхен и Нюрнберг участились. В одну из холодных апрельских ночей мы были разбужены грохотом. Он слышался совсем рядом. Казалось, бомбят замок. Повскакав с коек, мы бросились к окнам. Вайсенбург пылал. К небу поднимались огненные языки. Слышался отдаленный вой сирены. Несколько зениток пытались стрелять, но были сразу же подавлены. Запоздало завыла сирена в замке. В серой предрассветной мгле по двору бежали в бомбоубежище гитлеровцы. Налет продолжался несколько минут. Шум моторов затих, замолчали сирены. Только ветер раздувал пожары в городе.

Утром Вейфель собрал группу моряков в сорок пять человек и под сильнейшей охраной отправил в Вайсенбург разбирать и расчищать улицы. Интернированные вернулись в лагерь поздно, насквозь пропыленные и усталые. Они рассказывали, что городок сильно пострадал, много домов разрушено, есть жертвы.

Вайсенбург дождался своей очереди. Война пришла в городок. Вместе мирного покуривания глиняных трубок, доморощенных Стратегических концепций, рассказов раненых по вечерам пришлось бюргерам тушить пожары и копаться в развалинах, под которыми лежали трупы их близких. Вайсенбуржцы растерялись. На улицах они жались к стенкам и, хотя все было тихо, испуганно смотрели на небо. Может быть, впервые многие из них прокляли войну, фашизм и своего фюрера.

На следующий день в комендатуре жгли архивы. Жирная бумажная копоть летела из трубы барака и густо оседала на плацу, крышах и стенах. Конец приближался.

В ночь на двадцать первое апреля 1945 года нас подняли. По коридорам и камерам метались унтера с карманными фонарями — в сети не было тока. Совсем рядом грохотали орудия. В окнах дрожали стекла. В небо взметывались красные отблески. Спешно на плацу построили военнопленных и вывели их из замка. Тотчас же под сильнейший охраной на плац стали выводить моряков. Там в каре стояли солдаты гарнизона. Вейфель в непромокаемой накидке и с автоматом через плечо строил моряков внутри каре в длинную узкую колонну, по четыре человека в ряд. Михаил Иванович Богданов, находящийся где-то впереди, передал по группам:

— Ребята, будьте готовы ко всему. Не забудьте инструкций, полученных от штаба.

Я стал вместе со своей группой и спросил, помнят ли они, что следует делать в случае… Все ответили утвердительно. Мы столько раз говорили об этом на плацу, во время прогулок, обсуждали каждую деталь… Я подумал о том, что плохо погибнуть в последние дни войны, пережив четыре года фашистского лагеря, голода, унижений, но что к этому надо быть готовым. Шансов на жизнь, если гитлеровцы вздумают нас расстрелять, почти не оставалось. И все-таки нужно сопротивляться, если они начнут… Ведь мы же мужчины, моряки.

На дворе комендатуры суетились офицеры, складывали вещи в закрытый брезентовым верхом грузовик. У легковой машины стоял хмурый комендант в перетянутом ремнями сером плаще и натягивал на руки перчатки. У продовольственного склада на подводу, запряженную двумя лошадьми, нагружали хлеб.

Гетц с солдатами обыскивал лагерь. Никто не должен был оставаться, кроме тяжелобольных. С тревогой в сердце мы бросали в ревире нашего стармеха Георгия Александровича Долженко — у него начиналась гангрена ноги, — Свежова, Волчихина и других интернированных. Матрос Люсков не захотел идти с колонной и где-то спрятался в замке. На него махнули рукой: одним человеком больше, одним меньше, теперь это не имело значения. На половине офицеров остались два генерала: Шевчук и Сотенский. Шевчук был на костылях, больной и двигаться не мог.