Тринадцать полнолуний - Эра Рок

Вацлав трёс Генри за плечи, не давая тому и рта раскрыть. Потом сник, стал тихо смеяться, а потом разрыдался.

— Да что с тобой? Что произошло? — спрашивал Генри, делая вид, что ничего не понимает.

— О, господи! Он выстрелил первым и промахнулся. Я даже не целился, только сделал вид и попал. Я попал в него, прямо в сердце. Это случайность, я стрелял почти в воздух!

— Как стрелял? Куда стрелял? Объясни, наконец, спокойно, — твёрдым голосом сказал Генри и отвесил Вацлаву хлёсткую пощёчину, чтобы привести того в чувство.

Вацлав вздрогнул от неожиданности, видимо справившись со страхом, довольно быстро, смог всё рассказать в нескольких словах.

— Нельзя терять время, скорее отведи меня туда, — сказал Генри, подтолкнув Вацлава вперёд.

Они побежали по дорожке парка. Густав так и лежал без движения, не подавая признаков жизни. Вацлав дрожал, как осиновый лист на ветру и шага не мог ступить к телу. Генри прикрикнул на него, заставляя взять себя в руки и помочь поднять раненого. — Но он же мёртв! Смотри, у него кровь на груди, там, где сердце. Он умер! Боже, я погиб! Нет-нет, я не прикоснусь к нему! Я боюсь покойников!

— Ах ты мерзавец, трус, ничтожество! Человек должен отвечать за свои поступки. Бояться надо было тогда, когда вы шли сюда, — подскачил к нему Генри, — где были ваши мозги? Какая глупость! Немедленно иди сюда и помоги мне. Его нужно отнести в лазарет, есть надежда. Но если ты сейчас будешь думать только о своей участи, мы не успеем спасти его. Быстрее!

Генри подхватил тело Густава под мышки. Стараясь как можно быстрее двигаться, они понесли тело. Вацлав всхлипывал и бормотал что-то в своё оправдание. Генри, не обращая на него внимания, только читал и читал молитвенный код.

В пристройке к корпусу, в которой размещался лазарет, было тихо и спокойно. За столиком, в коридоре, опустив голову на сложенные руки, дремала медсестра.

— Сестра, скорее, доктора! Торопитесь, он ранен! Ему нужна помощь! — громко крикнул Генри.

Спросонья с трудом понимая, что происходит, сестра показала им, куда положить раненного и побежала за доктором Мальду, жившим во флигиле.

— Генри, что теперь будет со мной? Меня отдадут под трибунал или сошлют на каторгу? Да-да, точно, я сгину, умру там! Нет, я не могу так поступить с собой! Это была шутка. Надо бежать, бежать, скрыться! — забормотал Вацлав.

Он попятился к дверям, стараясь, чтобы склонившийся над Густовом Генри не услышал его.

— Ты не имеешь на это никакого право, — твёрдо произнёс Генри, вставая в полный рост, — за свои поступки надо отвечать и лепет о случайности и невиновности выглядит смешным.

— Но это он предложил стреляться, а не я! Это он украл пистолеты из оружейной! — дрожащим голосом шептал Вацлав.

— Вы оба виноваты в том, что произошло и отвечать будете оба, не перед людьми, а перед теми силами, которые дали вам жизнь.

В голосе Генри не было угрозы, но по его тону Вацлав понял, союзника в побеге у него не будет. Он медленно сполз спиной по стене и, уронив голову, остался сидеть, ожидая свой участи.

Последующие за этим события были стремительны. Прибежавший доктор не терял времени на расспросы, сразу взялся за работу. С удивлением, он констатировал факт, что пуля, пробившая сердце насквозь, судя по отверстию в спине юноши, каким-то, невероятным чудом не разорвала его! Или мышечная ткань, словно по волшебству, мгновенно срослась? — Ничего не понимаю?! Это удивительный случай! Ничего подобного в моей практике не было! Генри, объясните, объясните мне, что бы это значило? Я ничего не понимаю, это нонсенс, просто чудо! — восторженно удивлялся старый Мальду, прекрасно помня, как быстро оправился тот после своего странного заболевания.

Генри естественно отмалчивался, выражая не меньшее удивление. Доктор искусно зашил разрезанную грудную клетку и дал распоряжение сиделке в случае каких-либо отклонений в состоянии раненого немедленно звать его. Бормоча что-то себе под нос, он вышел из палаты и отправился в свой кабинет.

Генри присел на кровать, взял Густава за руку и снова мысленно прочитал молитвенный код. Чувствуя опасаться миновала, он пошёл в спальню, краем глаза заметив, Вацлав, согнув ноги в коленях, так и сидел в углу палаты. Генри знал, он никуда не уйдёт.

Уже утром все были в курсе проишествия, а к вечеру приехала комиссия. Разбирательство этого случая было громким. Вацлав сначало был жалок, он постоянно рыдал, не в силах и двух слов связать. Но после ночи, проведённой в карцере, он резко изменился, стал спокойным и уравновешенным. Он не отрицал своей вины и сказал, что готов к любому решению трибунала. Три дня Густав то приходил в себя, то снова терял сознание. Доктор Мальду бессменно сидел возле его постели и вёл какие-то записи. К вечеру четвёртого дня Густав открыл глаза и вполне твёрдым голосом дал показания. Он не обвинял одного Вацлава, дав писменное прошение разделить поровну их вину и наказание, не смотря на протесты родственников с обеих сторон.

Юридические нормы допускали такое обоюдное согласие, да и сор из избы выносить не хотелось. Поэтому ограничились только исключением из Академии.

— Я даже рад этому, — сказал Густав, когда Генри через семь дней навестил его, — я совершенно не представлял себя военным. Когда я был без сознания, то видел такие картины! Это было нечтото потрясающее взор, величественное, жизнеутверждающее! Почемуто, я не помню каких-то явных сюжетов, но ощущение в памяти настолько прекрасные, теперь, ещё в большей степени, чем раньше, военная жизнь, баталии и множество смертей абсолютно претят моему сознанию. Я всегда мечтал стать врачом, спасать и лечить людей, а не убивать их в войнах. Вот поправлюсь, выучюсь и отдам все свои силы и знания на благо. Генри, я понял, надо жить и радоваться каждому дню, рассвету, закату и самое главное, понять и осмыслить цель своего прихода в этот мир.

— Я рад за тебя и одобряю твоё решение, но приготовся к тому, что поправишся ты не так скоро, как бы хотелось. Пройдёт девять месяцев, пока ты окончательно окрепнешь, рана была довольно серьёзной. Но доктор Мальду прекрасный врач, хвала ему, — Генри, естественно, ничего не сказал Густаву.

И второй дуэлянт, был настроен не менее решительно. Однажды вечером, он подошёл к Генри и попросил выйти с ним на улицу для разговора.

— Мне очень повезло в жизни, что ты был рядом. Я абсолютно уверен, только благодаря тебе всё закончилось именно так. Незнаю, как ты это сделал, что за силы в тебе, но я чувствую их, хотя и не могу обьяснить их происхождение.

— Ты преувеличиваешь мой вклад в это дело, всё в воле божьей.

— Да, конечно, я думал об этом и естественно, нисколько не сомневаюсь в том, что провидение всегда наблюдает за нами. Но что-то мне подсказывает, ты был гораздо ближе в этот момент. Вчера я принял единственно правильное решение для себя и убеждён в этом. Я приму постриг и посвящу свою жизнь служению богу. Он спас меня, дал мне шанс и я не имею права упустить его. Прощай и знай, в своих молитвах я всегда буду упоминать твоё имя, ибо, что бы ты не говорил, я останусь при своём мнении о твоём непосредственном вмешательстве в эту историю.

Забегая вперёд, подтвердим, всё, что решили сделать двое, чудом спасённых, юношей, они исполнили в точности.

Ещё один яркий эпизод сильно потряс сознание нашего героя. Однажды вечером, под своей подушкой в спальной комнате, Генри обнаружил маленький клочок дорогой писчей бумаги. Развернув его, он увидел несколько строк, написанных аккуратным девичьим почерком. «Умоляю, спасите меня! Вы единственная моя надежда. Жду вас в полночь, возле ворот Академии. Если вы не придёте, мои дни сочтены». «Кто мог это написать?» недоумевал Генри, отправляясь к воротам. Быстрая тень в кустах и в свет луны вышла хрупкая женская фигурка. Длинный плащ, лицо скрывал капюшон. Генри шагнул на встречу:

— Кто вы? Что за тревожное письмо? Чем я могу помочь?

Хрупкие руки в атласных перчатках метнулись к голове, скидывая капюшон. Копна рыжих, волнистых волос упала на плечи и Генри узнал в ночной гостье Ядвигу.

— Как хорошо, что вы пришли, умоляю, помогите мне, — прошептала девушка и рухнула на руки Генри.

— Да что с вами? О господи, очнитесь, — он едва не уронил её.

Глаза Ядвиги были полуприкрыты. Ворот плаща распахнулся и лунном свете, когда-то маленькая, а теперь увеличившаяся в три раза, родинка в виде паучка на левой груди, словно ожила. Тонкая сетка капилляров вокруг напоминала паутину, казалось, это насекомое шевелит лапками и продолжает ткать свою сеть. Генри моргнул, сбросывая наваждение и почувствовал, как руки девушки обняли его за шею.

— Мой милый Генри, я не мыслю жизни без вас, вы моё спасение. Обнимите меня, прижмите к своему сердцу, — жарко зашептала Ядвига.

Генри опешил и попытался отстранить от себя девушку. Но она, словно плети дикого плюща, только теснее прижалась к нему.