Вестник, или Жизнь Даниила Андеева: биографическая повесть в двенадцати частях - Борис Романов

Постоянно влияя на АНДРЕЕВУ, мне удалось привить ей ненависть к Сталину и подготовить ее для самых решительных действий.

В беседах со мной и другими участниками нашей антисоветской группы АНДРЕЕВА не раз заявляла, что она готова сама совершить террористический акт против главы Советского государства"[397].

Еще в 1941–м вышла книга Вышинского "Теория судебных доказательств в советском праве", перед арестом Андреевых удостоенная Сталинской премии. В ней говорилось, что если обвиняемый в государственном преступлении признался, то никаких других доказательств не требуется. Признания Андреева и его подельников следствие получило. Но для доложенного вождю террористического дела, кроме возмутительного романа и признаний, требовалась, по мнению руководящих режиссеров, безусловная достоверность деталей, "художественная" убедительность. И следователи работали не покладая рук. К каждому искали особый подход. Лубянский однокамерник Василенко Наум Коржавин вспоминал: доцент Василенко был — это бросалось в глаза — "мягкий, интеллигентный, тонкий, добрый, деликатный, беззащитный человек. Следователи быстро нащупали эту его слабость и на ней играли.

— Ты кто такой? — спрашивали они его. От одного этого "ты" он терялся.

— Я доцент… — начинал он лепетать очевидное, но его грубо обрывали:

— Ты говно, а не доцент! — и хохотали.

Он совсем терялся. И подписывал все, что ему совали. В конце концов он понаподписывал на себя черт — те что". Волевой сокамерник стал спасать Василенко, внушая: "Умный, образованный человек, а что делаете? Немедленно пишите заявление следователю и откажитесь от всех этих показаний. Скажите, что были не в себе. Ну, посадят вас в карцер,<…>надо вынести. А то ведь всю жизнь погубите"[398]. Василенко после колебаний совет принял и попал в карцер, где только твердил молитву "Господи, Боже мой, спаси меня…" и защищался от ледяной капели с потолка тем, что клал на плечи два носовых платка, у него оказавшиеся. Но попытка противления следствию никакого значения для конечного результата не имела. Намеченная Василенко роль тянула на высшую меру, и он ее получил — двадцать пять лет.

Для Андреева следствие стало страшным испытанием не только из-за ночных изматывающих допросов, избиений, но и потому, что приходилось подписывать протоколы с чудовищными обвинениями близких людей.

Именно после следствия началась его болезненная страсть "босикомохождения". Рассказ со слов Андреева: "Его как-то следователь избил сильно на допросе. И Даниил Леонидович, оказавшись в камере, потребовал бумагу и написал протест прокурору по поводу незаконных методов ведения допроса, избиений, издевательств… Прошло какое-то время, и вот его снова вызывают на допрос. В кабинете, кроме следователя, сидит незнакомый генерал. "Я, — говорит, — прокурор, тут ко мне поступила ваша жалоба на якобы незаконные действия нашего следователя. Я должен выяснить, так ли это". Тут встает следователь, подходит к Андрееву: "С чего ты взял, что у нас используются незаконные методы?" — и бьет Даниила Леонидовича сапогом по ноге. "У нас арестованных никто не бьет", — и опять удар. "Значит, вместо того, чтобы раскаяться, ты еще клевещешь на советские органы дознания?" — и снова бьет… В общем, он его избил страшно на глазах у того генерала. А генерал после всего и говорит: "Я, — говорит, — убедился, что следствие ведется законными методами, а вы, Андреев, клевещете на наши советские карательные органы""[399].

Передышкам помогало только чтение. После тюрьмы, Ивану Алексеевичу Новикову, автору книги "Пушкин в Михайловском", прочитанной тогда, в камере, он писал о ней: "Это было окно на свежий воздух из зловонного карцера, точно дуновение милого родного ветра, насыщенного запахами заливных лугов. Возвращаясь с ночных допросов измученным до предела и зная, что в камере не с кем будет перекинуться живым искренним словом, я утешался мыслью о книге, которая меня там ждет, как утешительница, друг и пробудительница самых светлых воспоминаний"[400].

8. Сюжеты

Кроме подробностей террористических замыслов, главных в деле, следствие старательно разрабатывало и другие сюжетные линии. Первая, подтверждавшая существование серьезного многолетнего вражеского подполья, — выявление прогерманских и пораженческих настроений перед войной. Здесь следствие припомнило встречи на квартире у четы Кемниц и у Евгения Белоусова. Кемница с женой арестовали в Пензе 10 февраля 1948–го, когда сценарий дела вчерне уже сложился. Следом, 12 февраля, в Каменск — Уральске, где тот работал на авиазаводе начальником конструкторского отдела, арестовали Белоусова. Связанные с ними показания Андреева фиксировали в протоколе допроса версию, продиктованную следствием: "В происходивших<…>беседах мы касались положения в стране, клеветали на политику партии и Советского правительства, говорили о неиз бежности войны против СССР и высказывали уверенность в падении советской власти.

СКОРОДУМОВА и ее муж КЕМНИЦ — немец по национальности — с восхищением отзывались о порядках в Германии, превозносили Гитлера и его фашистскую партию и утверждали, что именно фашистская Германия явится освободительницей России от большевиков. СКОРОДУМОВА — КЕМНИЦ заявляла, что когда Германия нападет на СССР, то с советской властью все будет покончено".

После этого признания сюжет стал прорисовываться чуть подробнее:

"ВОПРОС: — И поэтому, когда Германия напала на Советский Союз, вы стали спешно готовить своих сообщников для перехода на службу к немцам?

ОТВЕТ: — Да, вторжение фашистской армии в Советский Союз все участники нашей антисоветской группы встретили с большой радостью и надеждой на скорое падение советской власти.

Я, не сомневаясь в победе германской армии, радовался, что сбываются мои долгожданные мечты, когда смогу принять непосредственное участие в свержении советской власти и создании вместе с немецкими оккупантами новых порядков в стране.

Первые военные успехи гитлеровских войск буквально окрылили нас, и мы со дня на день ждали их в Москве. На наших сборищах мы уже открыто обсуждали вопрос — с чем пойдем к немцам, когда они займут Москву, и какова будет наша роль в построении нового государства в России после победы Гитлера. Мы все приходили к общему выводу, что можем рассчитывать на лояльность фашистских властей, так как за плечами у каждого из нас, кроме ненависти к советской власти, имеется и практическая вражеская работа.

С КОВАЛЕНСКИМ, ВАСИЛЕНКО, ИВАШЕВЫМ — МУСАТОВЫМ и УСОВОЙ мы договорились, что после занятия Москвы немцами сами пойдем к оккупационным властям и предложим им свои услуги.

ВОПРОС: — Какую предательскую деятельность вы собирались вести на стороне немцев?

ОТВЕТ: — Мы считали, что немцы используют нас в области пропаганды, где мы сумеем помочь вести борьбу с советской идеологией и привить населению новые взгляды, угодные немецким оккупантам. Наши взгляды и взгляды немецких оккупантов, как мы считали, едины.

Лично я готов был занять по указке немцев любой пост и выполнять их поручения. Для того, чтобы угодить гитлеровцам и снискать ихдоверие, я подготовил свою антисоветскую поэму "Германцы", специально посвященную немцам, и усиленно работал над окончанием антисоветского романа "Странники ночи", с тем, чтобы с приходом их в Москву издать эти произведения.

Однако наши надежды на приход немцев в Москву не оправдались, что вызвало у нас немалую растерянность.

Не успев еще сориентироваться в этой обстановке и наметить какие-либо другие мероприятия для борьбы с советской властью, я был в 1942 году призван в армию и отправлен на фронт.

ВОПРОС: — Где и продолжали вести вражескую деятельность?

ОТВЕТ: — Нет, за время службы в Советской Армии я сделать что-либо в этом направлении не смог. Хотя я и проходил службу в тыловых частях и не был на передовых позициях, но все же, находясь в условиях суровой военной обстановки, я понимал, что при малейшем моем враждебном выступлении против советской власти меня расстреляют. Приобрести же людей, которым я мог бы доверять, мне не удалось из-за частых переводов из одной команды в другую.

Оставаясь непримиримым врагом советской власти, я на время притаился, но связи со своими сообщниками в Москве не порывал, рассчитывая вернуться в Москву и возобновить вражескую деятельность.

ВОПРОС: — Такая возможность вам представилась?

ОТВЕТ: — Да. Уволившись летом 1945 года по болезни из армии и возвратившись в Москву, я вновь установил связь с участниками нашей антисоветской группы КОВАЛЕНСКИМ, ДОБРОВЫМ, ДОБРОВОЙ, ВАСИЛЕНКО, ИВАШЕВЫМ — МУСАТОВЫМ, МАТВЕЕВЫМ, ДОБРОВОЛЬСКИМ — ТРИШАТОВЫМ и ИВАНОВСКИМ".