Уснуть и только - Дина Лампитт

– Воистину печально, что те веселые празднества так грустно закончились – Дебора мертва, а Дженна по безосновательному обвинению брошена в темницу.

Глаза Мауд сразу сделались твердыми, как камешки:

– Что значит «по безосновательному», мастер Том? Почему вы так говорите?

Уповая на то, что его проклятый недостаток не проявится в самый неподходящий момент и не помешает ему говорить, Том уклончиво ответил.

– Потому что я не верю, что это Дженна вызвала пожар. Я считаю, что это дело рук другого человека, за преступление которого теперь должна ответить Дженна.

– Но она – ведьма, по ее собственному признанию!

– Потому что она использовала любовный напиток? Да если бы всех женщин, которые тайком прибегали к этому средству, арестовали, то половина графства Суссекс оказалась бы в тюрьме!

– Хорошо, что ваш батюшка этого не слышит, – поджала губы Мауд.

– Мой отец обязан исполнять свой долг. А я – поэт, и вижу мир по-другому.

Мауд не ответила, и в течение некоторого времени тишину нарушал только доносящийся с улицы лай собак. Наконец хозяйка сказала.

– Может быть, это и неосмотрительно с моей стороны, но я вам кое-что расскажу. Когда-то у меня был сын. Он был рожден вне брака, поэтому я выдавала его за племянника.

– Он что, умер?

– Да, умер, потому что его сглазили. Его убила Алиса Кэсслоу. Разумеется, я ничего не могла доказать. К тому времени, когда я уверилась в ее вине, она уже была в Хоршемской тюрьме и вскоре умерла, так что я так и не успела подать жалобу.

– Значит, вы не любите Кэсслоу, – неосторожно заключил Том. – Расскажите, как она его сглазила?

– Когда он заболел, я позвала Алису на помощь. И хотя она дала ему напиток из горячего молока с травами, а потом три раза повторила какой-то заговор, держа его за ручку, он умер в ту же ночь, господин Том.

– Понятно, – ответил Том.

Уяснив, в чем дело, он встал и, перегнувшись через стол, так что их глаза оказались на одном уровне, спросил.

– А вы уверены, что ваше застарелое предубеждение против Алисы Кэсслоу не повлияло на отношение к ее племяннице?

– Нет! – решительно возразила старуха. – Я своими глазами видела Бенджамина Миста с Деборой в ту самую ночь, когда Дженна рожала. Племянница ведьмы убила Дебору Мейнард, чтобы отомстить.

– Вы видели, как они прелюбодействовали?

– Нет. – Голос кумушки вдруг зазвучал менее уверенно. – Они вместе ехали по большому тракту.

– Понимаю, – еще раз повторил Том и ласково обнял собеседницу за плечи. – Я очень сожалею о смерти вашего сына, но те печальные события не должны повлиять на ваши показания. Как мне кажется, все обвинения против Дженны основаны на слухах и сплетнях, которые распространяют ее недоброжелатели.

Мамаша Мауд недовольно скривилась.

– Уходите отсюда, – вдруг закричала она, чуть не плача. – Уходите из моего дома. Вы не должны так со мной разговаривать, господин Том. Пусть в прошлом вы могли заморочить мне голову разными красивыми словами, но теперь я вас раскусила.

Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, она схватила метлу и, угрожая ею, едва ли не силой вытолкала опешившего Тома Мэя за дверь.

Глава тридцать первая

Взошло окрашенное в кроваво-красный цвет солнце. Чисто-красное, без малейшего оттенка розового или желтого, способного смягчить небосклон, ярко-рубиновое, без примеси янтаря, без золотого сияния, без намека на ласку и доброту. Вместо этого на мир с отвращением уставилось яростное кровавое око, готовое беспощадно опалить, уязвить, уничтожить всякого, кто дерзнет попасть под его неистовый недоброжелательный взгляд.

«Разве может что-нибудь хорошее, – тоскливо подумал Бенджамин, – случиться в день, начавшийся с такого дурного предзнаменования?»

Он следовал за повозкой, в которой увозили Дженну – руки спрятаны за спиной и закованы в кандалы, длинные черные волосы закрыли лицо. Ее везли в Хоршемскую тюрьму. Вначале Бенджамин шел рядом с телегой, всего в одном-двух ярдах от своей жены, сидевшей молча, сгорбившись и безучастно наклонив голову. На ее платье постепенно расплывались два мокрых пятна – тяжелые груди вес еще были полны молока. Но через какое-то время констебль, сидевший в повозке рядом с узницей – лошадьми правил его помощник, – начал недовольно покрикивать на плотника.

– Мист, убирайся отсюда. Ты не должен идти рядом с нами. Отправляйся домой, или я арестую и тебя тоже! – но, взглянув на измученное, возмущенное, покрытое дорожной грязью лицо Бенджамина, закончил уже более миролюбиво: – Подумай сам, парень. Что хорошего, если вы оба окажетесь за решеткой. Только вам обоим будет хуже.

Но как мог Бенджамин оставить ее, покинуть теперь, когда он окончательно понял, что она предназначена ему свыше, что она – его половина, его душа? Сделав вид, что уступает, он повернул назад, к Мэгфилду, поняв, что Дженна настолько измучена, что даже не заметила его ухода. Но, едва успев переступить порог своего дома, он сложил в сумку все деньги и мало-мальски ценные вещи, которые у них были и, моля Бога, чтобы ему не повстречались разбойники, сел на лошадь и выехал в Хоршем, хотя уже наступила ночь.

Ему повезло, он в целости и сохранности прибыл в Хоршем еще до рассвета, направившись прямиком в трактир Джорджа, стоявший напротив тюрьмы. Трактир принадлежал главному тюремщику, и именно там он закупал спиртное, которым регулярно снабжал заключенных, разумеется, назначая при этом свои собственные цены. Фактически все снабжение узников шло за наличные, и через руки тюремщика проходили все предназначенные им деньги: и тс, что шли из казны, и пожертвования. Бенджамин с горечью подумал, что, несмотря на то, что некоторые арестанты находятся на краю голодной смерти, коше лек тюремщика никогда не бывает пуст.

Плотник не стал ложиться спать после ночного путешествия, предпочитая в ожидании рассвета обогреться и обсушиться возле огня. Когда на небе, наконец, засиял кроваво-красный глаз солнца, бедняга подумал, что это самый страшный рассвет, который ему когда-либо доводилось наблюдать. Откуда-то из самых глубин его души поднялся страх, заставивший его задрожать и вернуться к очагу, чтобы еще чуть-чуть погреться и помолиться за жизнь и благополучие Дженны.

Обманчиво-розовые в утренних лучах стены тюрьмы возвышались через дорогу от трактира. Разделявший их тракт назывался «Перекресток четырех до рог», но заключенные прозвали его «Скорбный путь». Здание изначально предназначалось для аббатства, но в 1539 году, когда монастыри разогнали, из него сделали тюрьму, в которой томились неплатежеспособные должники и уголовники, мужчины и женщины, молодые и старые, умирающие и новорожденные младенцы, больные и здоровые. Там, в ограниченном пространстве этих стен, сидели рядом убийцы и те, чьим единственным преступлением была бедность; сводники, проститутки и бывшие священники, джентльмены и бродяги; мужчины и женщины, обвиняемые в сношениях с Сатаной.