Экипаж «Меконга» (С иллюстрациями) - Евгений Войскунский

— Желтая Рысь…

Пожилая продавщица, глядя на них, заулыбалась:

— Что, встретились, молодые?

— Значит, я не ошиблась… Когда вы делали доклад у нас в школе, я вдруг подумала… Я почти узнала тебя.

— А помните, мы с Юрой пришли к вам…

— Это был Юра? — Рита засмеялась. — Господи, ведь он был такой маленький… Такой отчаянный, с перьями в волосах.

— Ведь мы назвали тогда свои фамилии. Разве вы…

— А ты разве знаешь мою фамилию?

— Нет.

— Ну и я не знала ваших. Кого это интересует в детстве? Если бы мы учились в одной школе, тогда другее дело.

— Мне все время чудилось в вашем лице…

— Почему ты говоришь «вы»?

Действительно, почему? Ведь это Ритка, Желтая Рысь из детства. «Неужели это она?» — изумленно думал Николай, пожирая глазами ее лицо.

— Вы очень изменились… Ты очень изменилась…

Улыбка вдруг сбежала с лица Риты. Она испытующе смотрела снизу вверх на Николая, и ему, как тогда, после доклада в школе, показалось, будто она хочет ему сказать что-то очень важное…

Но она только спросила:

— А ты живешь все там же?

— Да. В Бондарном переулке.

— В Бондарном переулке, — повторила она мягко. — Как будто сто лет прошло…

— Может быть, вы… ты тоже возьмешь билет на среду? — спросил он несмело. — Поехали бы вместе…

Рита помолчала. Еще один день в Москве?… Нет, она хотела уехать не позднее чем завтра. Нечего ей здесь больше делать. Но неожиданно для самой себя она согласилась:

— Хорошо. Поедем в среду.

Они шли по Садовому кольцу. Рита, заслонясь варежкой от снега, рассказывала, как уехала тогда, в детстве, с семьей в Ленинград и как началась война и ее отец, командовавший крупным военным транспортом, погиб при эвакуации Таллина. Она с матерью пережила в Ленинграде всю блокаду, а после войны вернулась в родной город, потому что мать сильно болела и врачи велели ей жить на юге…

О своем замужестве Рита не стала рассказывать.

— Почему ты ни разу не пришла к нам? То есть в наш двор? — спросил Николай.

— Я заходила однажды, вскоре после возвращения. Разговаривала во дворе с Тараканшей… И про вас с Юрой спрашивала. Она сказала: Юра уехал, не живег здесь. Коля тоже уехал…

— Постой, когда это было?

— В сорок седьмом году. Летом.

— Летом сорок седьмого? Ну да, Юрка тогда уже переехал на новую квартиру. А я… Я уезжал в пионерлагерь, вожатым работал в то лето. Ты просто не поняла Тараканшу.

— Возможно. Заглянула я и в нашу старую квартиру. Там, помню, в галерее сидела толстая женщина и шила. Не очень-то приветливо разговаривала со мной.

— И больше ты ни разу не приходила?

— Нет. Мне было очень тяжело. Слишком все напоминало об отце… Если бы папа был жив, — сказала она, помолчав, — все бы у меня могло сложиться по-другому.

Она зябко повела плечами. Николай решился взять ее под руку.

— Знаешь, — сказал он, — теперь я вспомнил: ведь у вас в комнате на столе лежали два железных бруска с гравировкой. Таинственные буквы… Все время меня мучило, что когда-то я их видел. Ты помнишь? Мы еще поклялись, что разгадаем их тайну…

— Знаешь, как моя фамилия? — спросила она вдруг. — Я Матвеева.

— Матвеева? — растерянно проговорил он. — Позволь, значит, ты…

— Да, Коля. Значится. — Рита помрачнела еще больше. — Не надо об этом, — попросила она. — Пожалуйста, не надо! Слишком много для одного дня…

Она осеклась.

Десятки вопросов вертелись на языке у Николая, но он не стал больше говорить о том, что ее тревожило. Он рассказал ей о себе, и о Юре, и о том, какая у них замечательная яхта. Он не мог понять, слушает ли она его или думает о чем-то другом.

Рита заторопилась домой. Они вошли в троллейбус. И опять Рита испытующе посмотрела на Николая. Открытое лицо, серые внимательные глаза. Уши горят малиновым огнем. Чудак, в такие морозы ходит в легкой шляпе…

— Я очень рада, что встретила тебя, — сказала она тихо. — Мне нужно многое тебе рассказать… Нет, не сейчас. В поезде.

На площади Маяковского он вышел из троллейбуса и нырнул в метро.

Был уже пятый час, когда Николай вернулся в гостиницу.

— Борис Иванович! — начал он с порога. — Интересные новости!

Привалов, недавно приехавший с совещания, сидел за столом и составлял очередную докладную записку.

— Что Бубукин? — спросил он.

— Завизировал. — Николай вытащил из кармана газету и положил ее перед Приваловым. — Прочтите эту заметочку.

Борис Иванович поднял очки на лоб и быстро пробежал заметку о выставке и ее новых экспонатах.

— Пластинка с надписью «AMDG»… — Он откинулся на спинку стула, и очки сами собой опустились на переносье. — Вы думаете, она имеет отношение…

— Да, Борис Иванович. Та же гравировка, что и на нашем ящичке. А вдруг это «ключ тайны»?

— У итальянского диверсанта? Хм… Сомнительно.

— Де Местр ведь тоже был из Италии, — возразил Николай. — А иезуиты и сейчас существуют. Надо бы съездить, Борис Иванович, посмотреть. Если размеры пластинки совпадут с теми, что на эскизе…

Привалов посмотрел на часы.

— Ладно. — Он встал и сложил бумаги. — Только надо поторопиться, выставка, наверное, рано закрывается.

Через полчаса Привалов и Николай вышли из такси возле старинного особняка в тихом переулке! Посетителей на выставке было немного. У стенда с портативными рациями громко спорили, перебивая друг друга, несколько мальчишек. Двое летчиков осматривали остатки заморского самолета, сбитого над нашей территорией.

Во втором зале Привалов и Николай без труда нашли высокую застекленную витрину, в которой стоял в полный рост манекен, одетый в потрепанный костюм, с парашютом на спине. На шее, за распахнутым воротом, поблескивало маленькое распятие. У ног манекена были разложены плитки взрывчатки, акваланг с гидрокостюмом, пистолет, рация, моток нейлоновой веревки, еще что-то.

Никакой пластинки с надписью «AMDG» не было.

— Странно… — Николай еще раз осмотрел снаряжение диверсанта. — Очень странно. Ведь в газете ясно сказано…

— Обратимся к дирекции, — сказал Привалов.

Они прошли в маленькую, жарко натопленную боковую комнату. Директор выставки, невысокий лысоватый человек в военном кителе без погон, удивился, выслушав Привалова:

— Как это — нет пластинки? Вы, товарищи, просто не заметили. Пойдемте в зал.

Но и директор не обнаружил пластинки с иезуитским девизом. Она исчезла. Лицо директора стало озабоченным.

— Вчера вечером пластинка была на месте, — сказал он отрывисто. — Я экскурсантам ее показывал. — Тут он заметил, что дужка маленького замочка на дверце витрины перерезана. — Кусачками перекусили, — проговорил он и покачал головой. — И цепочку, на которой висела пластинка, тоже, наверное, кусачками.