Кологривский волок - Юрий Бородкин

— Ну их, связываться! Мне и надо-то три прясла затынить, — не согласился Тарантин. Приподняв кепку, он вытирал тыльной стороной ладони росистую, блекло-белую лысину с розовой полоской от околыша поверх лба.

— Нашел время новый палисадник тынить! — хмыкнул Павел. — Нет уж, я теперя гвоздя не вобью, потому что после нас жить здесь, похоже, не собираются, да и самих-то, гляди того, поневолят с насиженного места.

— Полно пугать-то! — возразил Андрей Александрович. — Никто не имеет права.

— У государства на все право, нас с тобой не спросят. Песок и гравель где копают? Прямо против моей бани.

— Ну, твою баню и сковырнут, невелик убыток.

— Наговоришь, право. Нет, тут дело не просто, — пощипывая редкую рыжую бороденку, гнусавил Евсеночкин. Его тонкий морковный нос успел облупиться на вешнем солнышке, из-под белесых бровей с постоянным подозрительным прищуром проглядывали бесцветные, как размытая акварель, глаза. Есть такие мужички-скептики, которые берут под сомнение всякие доводы, все отрицают, во всем видят подвох. — Из-за нас не спохватились бы эту шассу строить. Не поверю. Столбы страшенные бетонные везут: Братская станция у нас, что ли?

— Спокою не стало от этих машин, этта, бульдозер деревней проперся, дак ведь изба трясется, — посетовал Василий Капитонович. Он сидел, облокотившись на колени, обут был в валенки-обрезки, на голове защитного цвета картуз, какой редко теперь встретишь. Его, пожалуй, больше всех удручало нежданное нашествие на деревню. — Как не вспомянешь прежнюю-то жись: все шло по заведенному уставу, все было понятное, а нынче является черт-те знает кто и хозяйничает, как заблагорассудится. Хоть бы помереть дали спокойно, дак смерти-то не купишь.

— Ты, Василий Капитонович, не туда повел, — вмешался Андрей Александрович. — Чего плохого, если дорогу строят? Я, к примеру, с самой войны в Абросимове не бывал, а по хорошей дороге съезжу обязательно. Спроси-ка шоферов, сколько оне помаялись с бездорожицей.

— Правильно, Александрович, — поддержал Тарантин. — Бывало, поедем хлеб сдавать на станцию, застрянем где-нибудь в Чучмарах, дак и ночуем. Теперь вон какую просеку просадили, как проспект, с нашего поля Савино видно.

— Так-то оно так, а вот чего в бору, выше по реке, затевают строить? Видали, мост налаживают, матерьялы везут на тракторах, все туда, по Кологривскому волоку. — Евсеночкин многозначительно покосился на собеседников, словно ему было известно больше, чем другим. — Может, такой объект, что и водички после него из реки не глотнешь?

— Сверху видней, что делать, — обронил свое редкое слово Егор, безучастно сосавший папиросу. Он сидел чуть поодаль от мужиков, на березовом корне, четвертый год был на первой группе — чего уж тревожиться.

— С той высоты нашего брата могут и не заметить, — не унимался Евсеночкин. — Есть Шумилино или нет его, кому какая печаль.

Не верилось его предсказаниям, ведь шел май, начинавшееся лето каждому сулило свои надежды. Дни были сухи и долги, небо — чисто, без малейшей помарочки. Белой кипенью вспухали по огородам и над рекой черемухи; зеленым туманом окинуло шумилинские березы, при виде которых согревалась душа, и сама жизнь под ними еще казалась прочной.

Ослабел нагулявшийся за день ветерок, прояснился после машин воздух. Дорожники угомонились, только доносился с поля рокоток трактора: свой, привычный.

Но вдруг над прогоном снова поднялась пыль — узнали колхозный грузовик. Ерофеев не проехал мимо, вышел из кабины. Усадили его на средину лавочки, мол, покури да скажи председательское слово. Этот не чета Охапкину: в рюмку не заглядывает, всегда подтянутый, в костюме и при галстуке на городской манер. Ему, пожалуй, около пятидесяти, только залысины на лбу глубокие. Мужик рассудительный, сам в любую работу не суется, а дело ведет.

— Вот, Степан Данилович, маракуем, как жить дальше будем, — сказал Андрей Александрович.

Лучше, чем жили, — весело ответил Ерофеев.

— С одной стороны берег подкапывают, с другой — шоссейка напирает: прямо на деревню или стороной она пойдет? Не тронут нас? — спросил Евсеночкин, прощупывая председателя заблаговременно недоверчивым взглядом.

— Не тронут, полем у них вешки намечены, успокоил Ерофеев.

— Небось не про нашу честь стараются, какая-то поважней причина? Не зря эти бетонные махины повезли. Поди-ка, секрет?

— Да какой секрет! — засмеялся Ерофеев. — Для леспромхоза и для нас заодно строят. Поселок там за Песомой новый будет.

— Вон что! А мы гадаем, чего затевают, сумлеваемся.

— Радоваться надо. Скоро автобусы побегут, электричество в каждую избу проведем. Сейчас у нас в селе движок тарахтит, а подключимся к государственной сети, и фермы и зерноток можно механизировать.

— Хорошо рисуешь, товарищ Ерофеев, — с подковыркой молвил Евсеночкин, — только поздновато спохватились, уж пошло наше Шумилине на полное сокращение: вся инвалидная команда тутотка.

— Да, народу в деревнях не густо. У вас еще с десяток работающих в бригаде наберется, а в Бакланове — одни старики, и всего пять дворов. Что с ними делать? Тоже без электричества не оставишь, пусть хоть на старости лет попользуются, потому что в долгу мы перед этими людьми.

— Правильно, Степан Данилович, — одобрил Тарантин. — Мы сами к той категории относимся, отстрадовали свое.

— Я разослал письма парням, которые службу заканчивают, думаю, некоторые вернутся домой. Вот он, — показал Ерофеев на шофера Гошку Капустина, коренастого парня с оттопыренными, красно просвечивающими на солнце ушами, сидевшего по-турецки на траве. — Пришел из армии, женился, нынче квартиру получил.

— В Ильинском, понятно, около мэтээс народ держится, — сказал Андрей Александрович, имея в виду и своего сына.

— Вы, товарищи, знаете, что МТС ликвидируется. Как раз по этому вопросу ездил в район.

— Как же без нее? — насторожился Евсеночкин. — Все твердили в газетах: МТС — главная сила в сельском хозяйстве, и вдруг не потребовалась?

— Технику распродадут по колхозам, у земли и у машин будет один хозяин. Мы, например, не смогли на посевную приобрести необходимую технику, но уборочную проведем уже своими машинами. На будущий год, и мастерские МТС достанутся нам — в долг берем. Просто повезло, в других колхозах и навесов-то нет. Будут свои механизаторы и шоферы, свой механик и главный инженер — никакой обезлички. Обождите, настанет время, кое-кто из города в деревню двинется.

— Сказки! Это уж ты, дорогой товарищ, не туда хватил, — точно обрадовавшись, заерзал на лавке Евсеночкин. — Я подсчитывал, только в Ленинграде наших, шумилинских двадцать два человека, и что-то никого не поманивает обратно? А? — Поприщурил свои водянисто-голубые щелки на председателя.

— Лет через десять, может быть, и поманит.

— Нам до тое поры не дожить, — подтолкнув большим пальцем картуз, сказал Василий Капитонович.

— Нет, конечно, и думать нечего. Десять лет! Хе-хе! — весело хохотнул Евсеночкин. Его нос еще больше заострился, в выражении лица было что-то птичье, казалось, он мог клюнуть собеседника. — А ежели какая неувязка в международном вопросе?

Теперь настал черед улыбнуться Ерофееву: ох, уж эти старики — политики! В каждой деревне есть такие досужие, что знакомы с газетой, знают всех президентов и премьеров и готовы при случае пуститься в самые высокие рассуждения.

— Про международные вопросы есть кому думать без нас, — сказал Андрей Александрович. — Я опять про МТС хочу спросить. Машины, тракторы распродадут, а механизаторы куда?

— Будут работать по месту жительства в колхозах. В «Рассвете» уже сами пашут, технику купили.

— Значит, наш Серега от чего ушел к тому и возвернулся?

— Не беспокойся, Андрей Александрович, механизаторы в заработке не прогадают.

— Да-а, что ни день — то новость, — снова вмешался Евсеночкин. — Туркают из стороны в сторону, будто лошадь вожжами. Погоди, и с мэтээсами начудят, как с кукурузой. Прошлым летом на Старовском поле вот экая выросла, — показал по колена. — Нынче али опять будете сеять?

— Да, немного придется посеять такая установка. Или подсолнечник на корм скоту.

— Это уж вовсе пусто место. Мы вон коров пускали на него, дак не дотронулись, только потоптали. Э-эх, головы! Скоро виноград додумаемся выращивать. Смех ведь смотреть, как канителились с торфяными кубиками, высаживали вручную отдельно по кукурузине. Уж истинно, что королева полей — столько за ней уходу.

Ерофееву стала надоедать ревизорская придирчивость Евсеночкина. Помнилось, как столкнулся с ним в престольный праздник казанскую. Гулять в Шумилине привыкли дня два-три. Добро бы только свои деревенские, а то в гостях у них полсела. Пришлось вмешаться, убеждал, что нельзя терять сенокосные дни. Евсеночкин пьяненько куражился, сбивая народ, дескать, ты нам устава не ломай: живем как заведено. Занудный мужичонка. Говорят, сам всю жизнь к колхозу бочком да с прохладцей, и жена тоже, а права качать первый. И все же большинство колхозников тогда вышло сушить сено.