Власть меча - Уилбур Смит

Сара торопливо закончила глажку и уборку. Теперь она сидела на груде поленьев, подтянув колени к подбородку, обхватив их руками, и смотрела, как Манфред колет дрова. Она любила смотреть, как он работает топором. Топор был длинный, двуручный, с головкой, окрашенной в красное, и острым блестящим лезвием. Мэнни наточил его так, что мог сбрить золотистый волосок на тыльной стороне ладони.

Он снял рубашку и попросил Сару подержать. Грудь и спина у него блестели от пота. Ей нравился запах его пота, похожий на запах свежего, только что из печи, хлеба или на согретый солнцем инжир, только что с дерева.

Манфред поставил очередную чурку и отступил. Поплевал на ладони. Он всегда так делал, и Сара невольно собрала во рту комок слюны, сопереживая. Потом он взвесил длинный топор, и девочка затаила дыхание.

– Таблица умножения на пять, – приказал он и размахнулся. Топор просвистел у него над головой, и Манфред опустил его. Яркое лезвие со щелканьем погрузилось в чурбак, и одновременно Манфред резко выдохнул.

– Пятью один пять, – пропела Сара во время падения топора.

– Пятью два десять, – выдохнул Манфред, и белое полено отлетело на высоту его головы.

– Пятью три пятнадцать.

Головка топора описала в лучах заходящего солнца сверкающий круг, градом летели белые осколки, а Сара продолжала выкрикивать.

Когда она выкрикнула:

– Пятью десять пятьдесят, – колода раскололась на две части. Манфред отступил, оперся на топорище и улыбнулся.

– Очень хорошо, Сари, ни одной ошибки.

Она покраснела от удовольствия, потом оглянулась, и лицо у нее сразу стало виновато удивленным. Она соскочила с поленницы и в вихре развевающихся юбок побежала по тропинке к дому.

Мэнни быстро повернулся. Дядя Тромп прислонился к углу мастерской и смотрел на него.

– Прости, дядя Тромп. – Он опустил голову. – Я знаю, что ей нечего здесь делать, но я просто не мог ее прогнать.

Дядя Тромп оттолкнулся от стены и медленно приблизился к Манфреду, болтая длинными руками, как большой медведь. Он неторопливо обошел Манфреда, разглядывая его и слегка хмурясь.

Манфред смущенно поморщился. Дядя Тромп больно ткнул его в живот указательным пальцем.

– Сколько тебе лет, йонг?

Манфред ответил, и дядя Тромп кивнул.

– Еще года три будешь расти. Будешь драться в легком весе, вот что, если в конце не начнешь быстро прибавлять. Тогда будет средний вес.

Манфред почувствовал покалывание на коже; слова были незнакомые, но волнующие. Дядя Тромп отошел от него и направился к поленнице. Неторопливо снял и аккуратно сложил темный пиджак. Положил на поленницу, отстегнул белый пасторский галстук и педантично положил на пиджак. И вернулся к Манфреду, закатывая рукава белой рубашки.

– Значит, хочешь стать боксером? – спросил он. Манфред кивнул, не в силах говорить.

– Отложи топор.

Манфред воткнул топор в чурбак и снова посмотрел дяде в лицо. Дядя Тромп протянул правую руку открытой ладонью вперед.

– Ударь! – велел он.

Манфред сжал кулак и робко замахнулся.

– Ты не чулки штопаешь, йонг, и не тесто месишь. Кто ты, мужчина или кухонная девушка? Ударь, парень. Ударь! Вот так-то лучше. Не заноси руку за голову, просто бей. Сильней! Сильней! Вот так-то лучше. Теперь левой, вот так. Левой! Правой! Левой!

Теперь дядя Тромп держал перед мальчиком обе ладони, он раскачивался и танцевал перед Манфредом, и Манфред энергично следовал за ним, ударяя кулаками по открытым ладоням.

– Хорошо. – Тромп опустил руки. – Теперь ударь меня. Ударь в лицо. Ну, изо всех сил. Прямо в пачку. Посмотрим, сможешь ли ты опрокинуть меня на спину.

Манфред опустил руки и отступил.

– Не могу, дядя Тромп, – сказал он.

– Что не можешь, йонг? Что ты не можешь?

– Не могу ударить тебя. Это неправильно. Неуважительно.

– Значит, мы говорим об уважении, а не о боксе? Мы говорим о пудре и женских перчатках? – взревел дядя Тромп. – Я думал, ты хочешь драться. Думал, ты хочешь быть мужчиной, а вижу сопливого хнычущего малыша. – Он заговорил писклявым фальцетом. – Это неправильно, дядя Тромп. Неуважительно, – передразнил он.

Неожиданно его правая рука устремилась вперед и открытая ладонь ударила Манфреда по щеке, оставив на коже алый отпечаток пальцев.

– Уважение тут ни при чем, йонг. Ты трусишь. Вот кто ты – трусливый маленький нюня. Ты не мужчина! Ты никогда не будешь бойцом!

Стремительно мелькнула вторая огромная лапа. Она ударила так быстро и неожиданно, что Манфред едва ее увидел. Боль заполнила его глаза слезами.

– Надо найти для тебя юбку, девчонка, желтую юбку.

Дядя Тромп внимательно наблюдал за ним, следил за глазами и молча молился – ну же, ну! – продолжая поливать презрением крепкого парня, а тот, смущенный и ошеломленный, отступал. Тромп шел за ним и новым ударом разбил Манфреду нижнюю губу, размозжив о зубы мягкую плоть и оставив полоску крови на подбородке.

«Давай! – молча призывал он, продолжая вслух выкрикивать оскорбления. – Давай, пожалуйста, давай!»

И с огромной радостью, от которой распирало грудь, увидел – вот оно! Манфред набычился, и его глаза изменились. Они вдруг блеснули холодной желтизной, взгляд стал непроницаемым, как у льва перед прыжком, и молодой человек кинулся на дядю.

Хотя тот ожидал этого и молился, чтобы это произошло, скорость и свирепость нападения застали дядю Тромпа врасплох. Только старое чутье боксера спасло его: кулаки Манфреда лишь задели его висок и взъерошили бороду. В первые несколько отчаянных секунд у Тромпа не было времени думать. Чтобы устоять на ногах, чтобы удержать на расстоянии сотворенного им свирепого и яростного зверя, требовались весь ум и все внимание.

Потом давно забытые опыт и боксерское мастерство вернулись, и он принялся нырять, и уворачиваться, и легко танцевать у самых границ досягаемости ударов мальчишки, отражая яростные удары, наблюдая и оценивая, словно сидел в кресле у ринга, и с растущей радостью видя, как этот необученный юнец с равной силой и мастерством использует оба кулака.

«Прирожденный двурукий боксер! Он не предпочитает правую и отрабатывает плечами каждый удар, хотя его этому не учили», – восхищался дядя Тромп.

Потом поглядел Манфреду в глаза и почувствовал холодок при мысли о том, кого выпускает в мир.

«Он убийца. – Тромп признал это. – У него инстинкт леопарда, который убивает ради вкуса крови и удовольствия. Он больше не видит меня. Он видит перед собой только добычу!»

Эта мысль отвлекла его. Он пропустил удар правой рукой в предплечье, и его зубы лязгнули, а кости в лодыжках заныли. Он знал, что скоро его рука от плеча до локтя превратится в синяк; дыхание обожгло горло. Ноги отяжелели. Сердце стучало о ребра. Двадцать два года он не выходил на ринг. Двадцать два года еды, приготовленной Труди, и напряженных упражнений за письменным столом и за кафедрой проповедника, а этот юноша перед ним, точно машина, безжалостно теснит его, бьет обоими кулаками, желтые глаза с убийственной близорукостью сосредоточены только на нем.