Фронт и тыл Великой войны - Юрий Алексеевич Бахурин

двух пальцев одной руки солдат небое- и недееспособен. Пребывание такого инвалида на фронте даст армии лишь расход довольствия и ничего более. «Самострелы» будут злить перенесших боевые ранения однополчан, нарушая моральный климат в подразделениях. Попадание же беспалого воина в плен обеспечит неприятеля удобным пропагандистским поводом. Эти доводы были услышаны, но на практике дело дошло до абсурда. В 1916 году нижние чины с ранениями, не повлекшими тяжкого вреда здоровью, скопом записывались в «палечники» и оказывались в нестроевых командах при полковых обозах 2-го разряда. Тем временем их места в госпиталях занимали подлинные членовредители. Подчас полковые командиры не могли удержаться от избиения подозреваемых ими симулянтов прямо в лазаретах: «Этот мерзавец ловил пулю, лишь бы уйти из окопов!»[823].

В этой связи неудивителен отказ Технического комитета ГВТУ в начале 1916 года от идеи прапорщика 206-го пехотного запасного батальона Морозова: дальномера для стрельбы из винтовки, наклеивающегося на ноготь большого пальца левой руки. Морозов предлагал «установив приклад винтовки в плечо, вытянуть левую руку до нижнего ложевого кольца, поднять большой палец ногтем к себе и подвести винтовку к цели так, чтобы ноготь был рядом с целью, левее ея»[824]. Не давая никаких преимуществ по сравнению с глазомером, подобные действия могли быть приняты за попытку саморанения.

1917 год ознаменовался хаотизацией Русской, но уже не императорской армии, падением уровня дисциплины в войсках и ростом числа саморанений[825]. Пик их пришелся на провальное Июньское наступление. Находившийся на Юго-Западном фронте британский военный атташе полковник Альфред Нокс приводил на сей счет свидетельство упомянутого ранее генерала Эльснера. По иронии судьбы, последнему довелось 1 (14) июля 1917 года эвакуировать с фронта раненых, где из 850 человек лишь 15 получили травмы в бою. Все прочие походили на «самострелов» с повреждениями левой руки[826]. Проверить эти сведения невозможно, но размах членовредительства на тот момент вправду превышал всякое вероятие. «В 1917 г. членовредители, как и “укунтуженные” (новая форма симуляции), вели себя уже откровенно нагло, заполняя госпитали и ведя себя вызывающе, несмотря на недовольство больничного персонала, которому приходилось ухаживать не за настоящими больными и ранеными, а за фактическими изменниками родине», — отмечает исследователь А. Б. Асташов[827].

Человек с ружьем, инвалид, часовой революции. Фотоснимок был сделан в Москве в разгар февральских событий 1917 года

Общее количество «самострелов» в Русской армии в годы Первой мировой войны, по оценке А. Б. Асташова, находится в пределах 200–350 тысяч человек из 2 588 538 легкораненых[828]. Он исходит из превышения суммы ранений в верхние конечности по сравнению с периодом Русско-японской войны 1904–1905 годов на 10–16 %, и аналогичными показателями в других армиях. Формальное число разоблаченных инцидентов было, разумеется, гораздо меньшим. Всего несколько сотен заведенных на «самострелов» дел к февралю 1917 года в массе своей были успешно «развалены», а их фигуранты реабилитированы. История «жертвы царского режима» прапорщика К. — лучшее тому свидетельство.

«Выстрелы домой» на других фронтах

На поверку оказывается, что и в армиях союзников и противников России со статистикой по членовредительствам дела в большинстве своем обстояли не сильно лучше.

Британские ученые оценивали число «самострелов» в Вооруженных силах Соединенного Королевства в 1914–1918 годы в 1 % от общего количества военных преступлений. Из более чем миллиона раненых на фронтах Великой войны британских солдат насчитывалось лишь 273 умышленно нанесших себе повреждения человека, то есть даже меньше 1 %[829]. В публикациях нового поколения встречается на порядок большее число симулянтов — от 3478 до 3904, с оговоркой о заведомой неполноте этих данных[830]. Однако чем дольше длилась война, тем чаще с уст солдат, точно заклинание, срывалось заветное слово Blighty. Мне не удалось отыскать в русском языке его аналогов для односложного перевода, да и в жаргонном английском оно укоренилось после заимствования из хиндустани. Поначалу означавшее «иностранный, диковинный» с точки зрения индусов, позднее в письмах английских солдат это слово зазвучало по-иному, став эвфемизмом Родины. И, несмотря на «губительное» созвучие[831], приобрело обратный смысл. «Catch a Blighty one»: получить ранение, неопасное для жизни, но позволяющее вернуться домой, — об этом еще во время англо-бурской войны грезили воспетые Киплингом томми. На Западном фронте Великой войны таких мечтателей было не в пример больше. Устав ждать, одни принимались жевать кордит, от чего поднималась температура тела. Стоило другим выведать о не дающем полковому врачу покоя люмбаго, как подразделение разбивал радикулит. Третьи, вроде Джона Уильяма Роуорта из Королевских Дублинских стрелков, без затей вытягивали ногу перед едущим грузовиком, и ее раздавливало колесами[832].

Интересно, что частота британских «самострелов» даже среди офицеров достигла точки максимума осенью-зимой 1914 года, а не в последующие годы. В индийских частях в первые месяцы войны случаи членовредительства составляли более половины всех ранений. По различным оценкам, от 57 до 65 % солдат-сикхов, угодивших в лазареты в декаду 23 (10) октября — 3 ноября (21 октября) 1914 года, были симулянтами[833].

Весьма подробные данные сохранились по инцидентам членовредительства в рядах Канадских экспедиционных сил — между 1914 и 1919 годами таковых было зарегистрировано 729 случаев. 582 из них приходятся на Европейский театр военных действий — главным образом Францию и Бельгию. Офицерами из почти шести сотен «самострелов» были лишь четверо. 73 % уклонистов составляли англичане, остальные происходили из Франции, Италии и Восточной Европы. 69 % от общей численности до войны были рабочими. Но, как и в случае с войсками метрополии, эта сводка, скорее всего, неполна. Солдата могла лягнуть лошадь, неловкий спуск в траншею грозил обернуться переломом ноги, а в почве ждали своего часа неразорвавшиеся снаряды. Однако во всех подобных ситуациях медикам и следствию было крайне сложно доказать наличие одного из важнейших признаков состава преступления — умысла. Пространство войны же и без него изобиловало смертельно опасными угрозами на всех без исключения фронтах.

Как бы то ни было, наибольшей интенсивности членовредительство в канадских войсках достигало в периоды относительного затишья на Западном фронте — например, в октябре 1915-го и апреле 1918 годов. Кровопролитные бои за Пашендаль и Стодневное наступление армий Антанты в 1918-м, наоборот, сводили число «самострелов» к минимуму. Наконец, с момента попадания будущего симулянта на фронт до нанесения себе повреждений в среднем проходило не меньше года, хотя «рекорд» скорости равен 64 дням. Из необычных способов членовредительства или его имитации канадскими фронтовиками можно назвать самоподрыв на ручной осколочной гранате Миллса: выдернув чеку, солдат положил