Мир без конца - Кен Фоллетт

— Слава Богу!

Мэтти попросила:

— Дайте ей, пожалуйста, еще пить.

Мэр поднесла полную кружку к губам Гвенды. Та открыла глаза и выпила всю кружку.

— Теперь все будет в порядке, — кивнула Знахарка.

Гвенда прошептала:

— Спасибо. — И закрыла глаза.

Мэтти посмотрела на Мэр:

— Может, вам удастся найти бульон. Ей нужно восстановить силы, иначе молоко пропадет.

Послушница кивнула и ушла. Ребенок заплакал. Гвенда ожила. Она переложила младенца на другую сторону и помогла ему найти грудь, затем посмотрела на Вулфрика и улыбнулась.

— Какой красивый малыш, — заметила Юлия.

Керис вновь посмотрела на ребенка и впервые увидела в нем человека. Каким он будет — сильным и честным, как Вулфрик, или трусливым и лживым, как дед Джоби? Младенец не похож ни на того, ни на другого.

— На кого же он похож? — спросила она.

Юлия присмотрелась:

— Кожа и цвет волос от матери.

И впрямь, подумала Керис. У малыша темные волосы и смуглая кожа, а Вулфрик светлокожий, с каштановой гривой. Младенец кого-то ей напоминал, и через мгновение девушка поняла — Мерфина. Глупая мысль промелькнула в голове, но Суконщица тут же отбросила ее. И все-таки сходство налицо.

— Знаешь, кого он мне напоминает?

Вдруг дочь Эдмунда поймала взгляд Гвенды. Ее глаза расширились, на лице отобразился ужас, и подруга едва заметно покачала головой. Это длилось лишь долю секунды, но смысл был ясен: «Молчи!» Суконщица стиснула зубы.

— Кого же? — простодушно спросила Юлия.

Девушка помедлила, отчаянно соображая, что ответить. Наконец ее осенило:

— Филемона, брата Гвенды.

— Ну конечно, — спохватилась монахиня. — Нужно позвать его, чтобы он поглядел на племянника.

Керис нахмурилась. Значит, ребенок не от Вулфрика? Тогда от кого? Точно не от Мерфина. Нет, он, конечно, мог переспать с Гвендой, мог поддаться искушению, но потом обязательно рассказал бы ей. Но если не Мерфин…

Вдруг ее посетила ужасная мысль. Что произошло, когда подруга ходила просить Ральфа за Вулфрика? Может, ребенок от Фитцджеральда-младшего? Думать об этом было слишком тяжело. Она посмотрела на Гвенду, потом на ребенка, потом на Вулфрика. Молодой отец радостно улыбался, хотя лицо его еще не высохло от слез. У него никаких подозрений. Юлия спросила:

— Вы уже решили, как назвать младенца?

— О да, — ответил Вулфрик. — Я хочу назвать его Сэмюэлом.

Гвенда посмотрела на малыша и кивнула.

— Сэмюэл, — повторила она. — Сэмми. Сэм.

— В честь моего отца, — улыбнулся счастливый Вулфрик.

32

А ведь через год после смерти настоятеля Антония Кингсбриджское аббатство не узнать, удовлетворенно думал Годвин, стоя на воскресной службе после закрытия шерстяной ярмарки. Главным новшеством стало отделение братьев от сестер. Они больше не встречались в аркаде, библиотеке, скриптории. Даже в соборе новая резная дубовая ширма по центру хора не позволяла им видеть друг друга во время служб. Только в госпитале монахи и монахини иногда невольно сталкивались.

В проповеди аббат Годвин говорил о том, что крушение моста в прошлом году было Божьей карой за развращенность братьев и сестер и за грехи горожан. Новый дух строгости и чистоты в аббатстве и дух благочестия и смирения в городе явится залогом благоденствия в этой жизни и в вечности. Он видел, что проповедь приняли благосклонно. После этого настоятель обедал в доме аббата с казначеем Симеоном. Филемон поставил на стол тушеного угря и сидр.

— Я хочу построить новый дом аббата, — начал Годвин.

Длинное худое лицо Симеона еще больше вытянулось.

— По какой-то особенной причине?

— Убежден, что из всех христианских аббатов я единственный живу в такой лачуге, будто дубильщик. Подумайте о господах, гостивших здесь за последние двенадцать месяцев, — граф Ширинг, епископ Кингсбриджский, граф Монмаут; этот барак недостоин подобных особ. Он создает превратное представление о нас и нашем ордене. Нам необходимо величественное здание, отражающее статус Кингсбриджского аббатства.

— Вы хотите построить дворец, — уточнил Симеон.

Годвин услышал в его голосе неодобрение, как если бы аббат намеревался прославить не столько аббатство, сколько себя, и сухо ответил:

— Если угодно, назовите это дворцом. Почему бы и нет? Епископы и аббаты живут во дворцах. И не для собственного удобства, а для гостей, а также для репутации Церкви, которую представляют.

— Конечно, — согласился Симеон, сообразив, что тут он ничего не добьется. — Но вам это не по средствам.

Реформатор нахмурился. По уставу старшие монахи могли с ним спорить, но правда заключалась в том, что он терпеть не мог, когда ему возражали.

— Просто смешно. Кингсбридж — одно из самых богатых аббатств Англии.

— Так считается. У нас и в самом деле немало владений. Но в этом году упали цены на шерсть, и это уже пятый год подряд. Наши доходы сокращаются.

— Говорят, итальянские купцы теперь покупают пряжу в Испании, — вмешался Филемон.

Бывший служка изменился. Достигнув своей цели, Филемон больше не производил впечатления неуклюжего подростка, приобрел уверенность, простиравшуюся до того, что новоявленный послушник позволял себе вмешиваться в беседу аббата и казначея и делать немаловажные замечания.

— Возможно, — кивнул Симеон. — Короче, шерстяная ярмарка пострадала из-за отсутствия моста, и мы получили намного меньше податей и пошлин, чем обычно.

— Но у нас тысячи акров пахотных земель, — напомнил Годвин.

— Там, где расположены основные наши земли, в прошлом году из-за дождей был плохой урожай. Вилланы буквально выживают. Трудно требовать оброк, когда им нечего есть…

— И все-таки они должны платить, — сказал Годвин. — Монахам тоже нечего есть.

— Когда деревенский староста утверждает, что тот или иной виллан не уплатил оброк или что земли не имеют держателей и поэтому оброка и быть не может, вообще-то нет способа проверить, действительно ли он говорит правду, — опять заметил Филемон. — Вилланы частенько подкупают старост.

Годвин, приуныл. Сколько подобных разговоров он вел в прошлом году! Был полон решимости навести порядок в хозяйстве аббатства, но всякий раз, пытаясь изменить существующее положение дел, натыкался на препятствия.

— И что ты предлагаешь? — раздраженно спросил он Филемона.

— Пошлите по деревням инспектора. Пусть поговорит со старостами, посмотрит на землю, зайдет к крестьянам, которые уверяют, что помирают с голоду.

— Если можно подкупить старосту, точно так же можно подкупить и инспектора.

— Только не монаха. Зачем нам деньги?

Годвин вспомнил старую страсть Филемона к воровству. Монахам деньги действительно ни к чему, по крайней мере по уставу, но это вовсе не значит, что они неподкупны. Однако визит монастырского инспектора наверняка расшевелит старост.

— Неплохая мысль, — кивнул аббат. — Поедешь?

— Для меня это честь.

— Тогда договорились. — Годвин обратился к Симеону: — И все-таки у нас огромные доходы.

— И огромные расходы, — добавил казначей. — Мы платим епископу, кормим, одеваем и предоставляем кров двадцати пяти монахам, семи послушникам и девятнадцати иждивенцам аббатства. У нас тридцать служек, поваров, конюхов и других работников. Мы целое состояние тратим на свечи. Монашеское облачение…

— Ладно, понятно, — нетерпеливо перебил Годвин. — И все-таки я хочу построить дворец.

— И где вы найдете деньги?

Настоятель вздохнул:

— В конце концов, где обычно. Попрошу у матери Сесилии.

Он увиделся с ней через несколько минут. В другой ситуации аббат пригласил бы ее к себе, подчеркнув муженачалие в церкви, но сейчас почел уместным ей польстить.

Дом настоятельницы являлся точной копией дома настоятеля, но здесь царил другой дух: половички, подушечки, цветы в горшочках, на стене вышивки с евангельскими цитатами и сценами из Библии, у камина — кот. Сесилия заканчивала обед, состоящий из жареной баранины и густого красного вина. Когда вошел настоятель, она в соответствии с правилом, введенным Годвином на случай, когда братья вынуждены общаться с сестрами, закрыла лицо специальным покрывалом.

Сесилию трудно было понять что с закрытым лицом, что с открытым. На словах монахиня радовалась, что он стал аббатом, беспрекословно соблюдала все введенные им строгие правила, преследующие цель разделения братьев и сестер, отстояв лишь редкие случаи совместной работы в госпитале. Никогда не возражала ему, и все-таки аббат сомневался в ее преданности. Словно разучился очаровывать. Прежде настоятельница смеялась его шуткам как девчонка, а теперь или аббатиса потеряла чувство юмора, или он. Трудно вести светский разговор с женщиной, у которой закрыто лицо, и монах перешел прямо к делу: