Числа. Трилогия (сборник) - Уорд Рейчел

У меня нет ничего — только то, что на мне надето. Больше ничего не осталось. Когда у меня заорали Мию, то забрали жизнь. Сволочи! Сволочи! Сволочи! Ни о чем не могу думать, только о ней, о том, что ее со мной нет, что рукам не хватает ее тяжести, что груди у меня горячие и полны молока, которое она никогда не выпьет. Торчать тут одной, без нее, — пытка. Мне хочется броситься бежать, сделать хоть что-то, сдвинуться с места, а не могу. Ноги у меня дрожат, даже когда я сижу. Сейчас они никуда меня не понесут. Вот и придется торчать здесь одной — один на один с отчаянием.

Совсем одной, невыносимо одной.

Адам

Ухожу от Нельсона, но домой пока не иду. А надо. Надо идти домой, собирать шмотки и садиться на первый же автобус из Лондона, а бабуля пусть как хочет. Только на самом деле нельзя мне сваливать все на Нельсона. Я хочу и сам что-то сделать — ну там влезть на Мэри-Экс или на Тауэр-бридж, — вот я и топаю в центр: у меня осталась последняя попытка разбудить город.

В итоге я снова оказываюсь на Оксфорд-стрит и слышу, как вдали кто-то распевает. Вот я и иду на голоса. Кто-то гулко скандирует в мегафон, а толпа за ним повторяет. Сначала мне вообще не разобрать, что они там говорят, а когда я слышу слова, то сразу понимаю, куда попал. Это, наверное, Гроувенор-сквер. Сюжет, который мы видели в новостях вчера вечером.

— Нет — войне! Нет — войне! Нет — войне!

Крики отдаются эхом от стен даже на прилегающих улицах. На площади шум стоит вообще оглушительный. Через каждые несколько метров расставлены полицейские в форме. Протискиваюсь мимо, ввинчиваюсь в толпу. Тот, кто с мегафоном, где-то впереди, мне его не видно, зато еще как слышно, и вдруг меня осеняет: надо добраться до него и отнять мегафон. Ни секунды не сомневаюсь, что мне это по зубам. Продираюсь к мегафону.

Толпа очень большая, и атмосфера просто обалденная. Много молодежи, кто-то пришел семьями, даже с совсем малюсенькими крохами и старичками, иногда даже постарше бабули. Все пришли не просто так. Они из тех, кто уверен, что, если очень громко кричать, тебя услышат.

Пробиваюсь сквозь толпу, поближе к источнику шума, и наконец вижу его, дядьку с мегафоном. Средних лет, из тех, кто собственную шевелюру с рождения игнорирует, и теперь на макушке у него лысина, зато по бокам патлы свисают до плеч. Протискиваюсь между спинами, плечами, локтями — прямо к нему. Я мог бы выхватить у него мегафон хоть сейчас, но это план Б. Сначала надо попробовать план А.

Трогаю дядьку за плечо. Он оборачивается, глядит на меня, потом глядит еще раз, потому что видит ожог, потом отпускает кнопку на мегафоне, чтобы отключить его.

— Эй, парень, все нормально? — спрашивает он.

— Ага, ваще круто, — отвечаю. — А можно мне тоже кое-что сказать?

Он сомневается. Он не любит войну. Не любит американцев. Не любит правительство — зато любит единолично владеть мегафоном.

— Хочу быть как ты, чел, — говорю. — Хочу изменить мир.

Тут он улыбается от уха до уха.

— Конечно. Конечно. О'кей, парнишка, — говорит он. Протягивает мне мегафон. — Нажми кнопку и держи, пока не договоришь. Не стесняйся. Давай, жги! Сейчас я тебя представлю.

Отворачивается, поднимает мегафон и нажимает красную кнопку.

— Вот тут хочет взять слово один юный борец за мир. Давайте поприветствуем…

Он делает паузу и наклоняет голову ко мне.

— Я Адам, — шепчу я.

— …Адама! Послушаем, что нам скажет Адам!

Толпа начинает орать как безумная. Они понятия не имеют, кто я такой, но готовы приветствовать кого угодно и что угодно — такое нынче утро, такая это толпа. Хватаю мегафон. Он неожиданно тяжелый, но я набираю побольше воздуху, поднимаю его к губам и нажимаю кнопку.

— Нет — войне! — ору я. — Нет — войне!

Замолкаю, толпа скандирует лозунг мне в ответ. Делаю еще пару заходов, пока не чувствую, что все как один на моей стороне. Лысый хлопает меня по плечу и протягивает руку за мегафоном, но я еще не договорил. Только начал.

— Этой войны не хочет никто! — ору я. Эхо прокатывается по всей площади, и это круто. — Этой войны не хочет никто, но через три дня от Лондона останутся одни развалины. Город будет полностью разрушен! — Толпа притихла. Кое-где слышится даже свист. — Вчерашний подземный толчок — это только начало. Будет гораздо хуже. Гораздо, гораздо хуже! Надо уезжать из Лондона. Уезжайте из Лондона еще до Нового года!

Свист, возмущенные крики.

— Спасайтесь. Спасайте родных. Уезжайте из Лондона. Куда угодно. Прямо сейчас!

Вокруг все пытаются меня заткнуть.

— Хватит!

— Проваливай!

— Нет — войне!

Лысый хочет отобрать мегафон, но я вцепился в него изо всех сил.

— Здесь все погибнут. Спасайтесь! Спасайте родных! Уезжайте из Лондона!

На меня наваливается еще несколько человек. Кто-то выдирает мегафон у меня из рук, я пихаю его. Все теснятся кругом, я не знаю, кого колочу, — только мне спуску не дают, молотят руками и ногами. Прикрываю лицо локтями — тело остается открытым, кто-то бьет меня в живот. Весь воздух вырывается из легких, я едва не валюсь лицом вниз.

Толпа почуяла запах крови. Кто-то проталкивается вперед, лишь бы добраться до меня, его оттолкнули, в воздухе клубится паника. Я пытаюсь удержаться на ногах. Надо сваливать. Нагибаю голову и врезаюсь в толпу. Это не так-то просто, потому что все стоят очень плотно и норовят меня схватить, но за несколько минут я добираюсь до края.

Передо мной шеренга начищенных ботинок! Немного разгибаюсь и смотрю вверх, на стену прозрачных полицейских щитов.

— Выпустите! — ору я. — Дайте ноги унести, а то меня убьют! — Стена стоит неподвижно. — Выпустите! Выпустите!

Шагаю вперед, бью в щит кулаком. Соседний щит двигается ко мне. Супер, там же щель, сейчас я туда… На плечо обрушивается дубинка. Один удар — и я на земле. Больше на меня не обращают внимания — ни к чему. Парень с дубинкой делает шаг назад, и стена снова целая. Лицо мне царапает бетон, несколько секунд я не соображаю, что происходит, где я, жив я или умер. Надо двигаться, надо встать на ноги, но об этом и думать нечего. Я даже не знаю, где верх, где низ.

Толпа у меня за спиной, те же люди, которые только что колотили меня куда попало, сменили пластинку. Теперь они напустились на полицию — визжат, орут, ругаются.

— Права человека!

— Зверства полиции!

— Фашисты! Сфотографируйте их! Запишите номера!

Меня опять хватают со всех сторон, только уже не бьют и не пихают, а утешают и поддерживают.

— Ты как, братишка? Слышишь меня?

Медленно открываю глаза. На меня нацелено как минимум с полдюжины объективов, а за ними — море лиц и горы чисел, просто горы.

— Братишка, мы всё сняли на камеру. Это им с рук не сойдет. Тебя как зовут? Сколько тебе лет? Мы дадим этот сюжет в дневных новостях.

Не нужна мне эта суматоха, мне бы удрать поскорее, добраться домой, к бабуле, но мало-помалу до меня доходит, что они говорят. «Сняли на камеру. Дневные новости». И я вспоминаю, зачем пришел.

— Первое января, — говорю я, глядя в ближайшую камеру. — Уезжайте из Лондона. В Новый год здесь все рванет.

Меня пытаются зашикать. Слышать ничего не хотят, а я гну свое.

— Лондон в опасности. Вчера было только начало. Будет хуже. В десять раз хуже. В сто раз хуже. Здесь погибнут люди. Уезжайте. Уезжайте из Лондона.

Мне помогают подняться на ноги, объективы поднимаются вслед за мной — снимают крупный план.

Меня бомбардируют вопросами. Кто меня ударил? Сколько раз? Не отвечаю — гну свое. Кровь течет по лицу, попадает в рот, но я не останавливаюсь. Это мой шанс. Мой момент. Меня транслируют на всю страну. Господи, сделай так, чтобы страна меня услышала.

Нас держат на площади шесть часов. Никого не выпускают. Писай где стоишь. Женщины приседают на корточки, пока друзья их загораживают. Мы просим воды — нам не дают. Просим, чтобы нас отпустили — по-тихому, без шума, — а нам говорят, что нас держат здесь ради нашей же безопасности.