«Радость моего общества» - Стив Мартин

— Эй, ну, удачи тебе, — сказал я и помахал ему рукой, не уверенный, что мое замечание как-то относится к тому, что он говорил. Тут он произнес:

— Бывай, Хитрован.

А я подумал — Хитрован? Может, он все-таки точит на меня зуб.

Миссия в салоне "Кинко" оставалась невыполненной, и, повернув на запад, я направился к Седьмой улице, напрягая все свои штурманские навыки. Без усилий перемещаясь от одной пары пологих выездных дорожек к другой, я за считанные минуты добрался до Шестой улицы и тут столкнулся с препятствием невообразимых пропорций. На последней паре выездов, которые должны были стать для меня воротами в "Кинко", некто, некий парниша, некий дружбан на беспечно-бесплатной парковке поставил свой "лендкрузер" 99-го года или какую-то еще гигантскую говеху так, что она влезла на несколько футов в мой проезд. Для меня это препятствие непреодолимо, как восьмифутовая бетонная стена. Что толку в дивных плоскостях, соединяющих два выезда, если их симметрия разбита хромированным двухсотфутовым бампером? Да, водитель этого танка — переходный пешеход, ему наплевать. Я стоял там, понимая, что копировальные аппараты "Кинко" ждут прикосновения и как можно скорее, иначе — паника. И потому решил продолжить путь, невзирая на хамский автомобиль.

Я стоял на тротуаре, передо мной через дорогу находился "Кинко". "Лендкрузер" был справа, поэтому я прижался к левой стороне выезда. Никак нельзя было оправдать наличие этого бампера. Нет, если я пройду по дорожке, куда вторгся посторонний предмет, это станет нарушением логики. Но, разрываясь между "вперед" и "назад", я вывел "лендкрузер" за пределы своего периферийного зрения и добрался до поребрика. Увы. Ногу над проезжей частью я занес, но не смог ее опустить. Что это я чувствую — боль в левом предплечье?! Руки мои похолодели и увлажнились, а сердце сжалось в кулак. Я просто не мог отмахнуться от этого бампера. Палец моей ноги в поисках опоры коснулся асфальта, маневр удачный, поскольку теперь я стоял левой ногой полностью на выездной дорожке, а носком правой — на мостовой. Сердце мое при этом быстро ускоряло ход, мозг провидел близкую смерть, а слюна пересыхала с такой скоростью, что язык не отлипал от нёба. Но я не закричал. Отчего? Благопристойность прежде всего. Внутри меня взвилось и клокотало адское пламя; однако внешне я был спокоен, как творение Родена.

Я втянул ногу назад, в безопасность. Но поскольку я наклонился слишком далеко, то оказался на краю выезда на носках, и тело мое заколебалось вокруг своего центра тяжести. Иными словами, я должен был вот-вот упасть на мостовую. Как мельничными колесами, замахал я руками в надежде на некоторую обратную тягу, и настал момент длиною в вечность, когда все мои сто восемьдесят футов балансировали на кончике иглы, а руки вращались назад со скоростью торнадо. Но тут, должно быть, ангел дохнул на меня, ибо я ощутил неуловимый толчок и закачался на пятках — теперь я мог вновь шагнуть на тротуар. Я глядел на "Кинко" — он сверкал на той стороне улицы, как Шангри-Ла, однако нас разделяла коварная бездна. "Кинко" придется подождать, но ужас не рассеется. Я решил направиться домой, где можно будет составить магический квадрат.

Составление магического квадрата алфавитизирует мой мозг. "Алфавитизировать" — это мой личный слэнг, термин подразумевает "альфа-бета-зировать", то есть поднять мои альфа- и понизить бета-ритмы. Созерцание квадрата, разделенного на 256 меньших квадратов, пустых квадратов, квадратов жаждущих, уникальных чисел, чисел, которые дадут одинаковую сумму, если читать их по горизонтали, по вертикали и по диагонали, настраивает мой мозг. В кризисные моменты я создавал магические квадраты, состоявшие из шестнадцати, сорока девяти, даже шестидесяти четырех клеток, и всякий раз это приводило меня в порядок. Вот прошлогодний квадрат — взорвались две семидесятипятиваттные лампочки, а было воскресенье, и у меня не оказалось запасных.

Каждый ряд и каждая колонка в сумме равняется 260. Но это хилый квадрат — 8х8. Работа над квадратом 16х16 успокоила бы и самого раздерганного невротика. Бенджамин Франклин — который, насколько я знаю, раздерганным невротиком не являлся, был подлинным энтузиастом магического квадрата. Полагаю, он набрасывался на них, когда не был занят укрощением какой-нибудь парижской красавицы, какового отвлекающего фактора я лишен. Его самый знаменитый квадрат — гигантская обманка: диагонали в нем складываются правильно, только если их изогнуть в виде бумерангов. Вот это дарование, плюс он увернулся от молнии, ударившей в воздушного змея. Альбрехт Дюрер тоже баловался квадратами, что меня вполне устраивает.

На свинцовых ногах я доплелся до магазина "Товары для художника" и приобрел белый планшет три на три фута. Раз уж я собираюсь построить 256-клеточный квадрат, пусть он будет достаточно большим, чтобы не вписывать микроскопические цифры. После инцидента с "Кинко" я заключил себя в узкий коридор поведенческих возможностей — то есть действия, которые я мог совершить, и мысли, которые я мог думать, были чрезвычайно лимитированы. Так что приобретение прошло гладко. Я наложил на себя требование держать руки в карманах. Чтобы заплатить, мне пришлось затолкать все десять пальцев поглубже в брюки и выкидывать деньги на прилавок только гиперактивными большими. Я удостоился парочки нетерпеливых взглядов, а потом хорошо одетый бизнесмен сочувственно оказал небольшую помощь, выдернув несколько выглянувших их кармана бумажек и отдав их продавцу. Если, на ваш взгляд, это говорит о моей беспомощности, то, по-моему, вам следует знать — я впадаю в такое состояние не слишком часто и могу легко с ним справиться, просто не хочу.

Дома я разложил планшет на кухонном столе и с помощью маркера и треугольника быстро очертил квадрат. Провел еще линии, создав двести пятьдесят шесть пустых клеток. Потом уселся перед ними, как перед алтарем, и помедитировал о его божественности. Взгляд останавливается на первой колонке первого ряда — в моем сознании возникает число — 47 800. Я заношу его в квадрат. Сосредотачиваюсь на другой позиции. Позже записываю число туда: 30 831. Едва я написал 30 831, как почувствовал, что мои нервы успокаиваются. Что волне логично — интуитивное нахождение второго числа неизбежно влечет за собой остальные числа в сетке, числа, пока неизвестные мне, но уже существующие где-то у меня в мозгу. Я чувствую себя влюбленным, который знает, что где-то рядом есть его половинка, он ее пока просто не встретил.

Я внес еще несколько чисел, с паузами, чтобы квадрат полетал в темном пространстве моего мозга. Его линии были похожи на скелет, через который я мог видеть остаток не увязанной математической вселенной. Время от времени являлось число, и я записывал его в соответствующей клетке моей картонной версии. Составление квадрата давало мне ощущение сопричастности к миру, чувство, что рациональная вселенная дарит мне нечто мое и только мое, ибо, изволите ли видеть, существует больше возможных решений магического квадрата, чем прошло наносекунд со времени Большого Взрыва.

Квадрат не столько создается, сколько расшифровывается. Несколько часов спустя, когда я записал последнее число в последнюю клетку и все суммы в каждой колонке и в каждом ряду ровнялись 491 384, я отметил, что мой бордюрный коллапс изгладился. Я перестал давить на свой психический акселератор, и теперь мне захотелось с кем-нибудь поговорить. Может, с Филипой, может, с Брайеном (анаграмма от "нейраб", раб нервов, ха!), которого я теперь рассматривал как свою ближайшую связь с нормальностью. Как-никак, если Брайен изнывал по Филипе, он мог подняться на два лестничных пролета и поплакать, покаяться, соблазнить ее или что-нибудь ей купить.

Мое же спасение — составление квадрата — столь бессмысленно, к нему не прилагается никакая личность, которая могла бы оставить меня под дверью либо допустить к телу. Мое лечение — чисто симптоматическое, поэтому я прикнопил картон к стене над бабушкиным креслом в гостиной в надежде, что его созерцание отразит мой следующий приступ паники, как две таблетки аспирина отражают головную боль.

Кларисса вломилась в дверь, прижимая к груди стопку книг и папок, — будто прорываясь в зону защиты. Однако футбол тут ни при чем: она просто успевала на нашу вторничную беседу. Она принесла мне кое-что — видимо, пожертвования от благотворительной организации, которой нравится помогать недоумкам. Коробка карандашей — это может пригодиться, — несколько банок консервированного супа и обычный футбольный мяч. Эти подношения только добавили мне сомнений: что же представляют собой мои отношения с Клариссой на самом деле? Настоящий мозгоправ не стал бы дарить мне подарки, а настоящий социальный работник не стал бы править мои мозги. Кларисса же делала и то, и другое. Хотя, может быть, она вовсе и не проводит терапии, а просто задает мне вопросы из сочувствия, что было бы весьма непрофессионально.