Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси - Глеб Лебедев

По ходу ее формирования обозначилась и начальная, но все более глубокая дифференциация проблематики. Собственно «варяжская проблема» распадалась, как минимум, на две: проблему образования Русского государства, происхождения явления (или суммы, последовательности явлений), выступающего в источниках под именем «Русь», в строгом смысле «Rossica», где требовалось прежде всего совмещение данных археологии с письменными и лингвистическими источниками; и базовую для проблематики задачу исследования генезиса и расселения славян, в широком смысле «Slavica», которая увлекла значительные силы молодых археологов (схема 1).

Сложные этнокультурные связи основных массивов населения территорий вокруг Балтийского моря, славян и скандинавов, финнов и балтов, определившие своеобразие «Балтийской цивилизации раннего Средневековья», кристаллизовались в особый круг проблематики «циркумбалтийской» истории, где генезис многих явлений необходимо прослеживать в глубь эпох, вплоть до каменного века, а с другой стороны, открывается перспектива их изучения в периоды, следующие за эпохой викингов IX-XI вв. — эпоху крестовых походов на Балтике XII— XIV вв., Ганзейского Союза XIV-XVI вв., Шведского великодержавна и Северной войны XVII-XVIII вв. (вплоть до основания Санкт-Петербурга в 1703 г.).

Зоной пересечения и взаимодействия всех основных этнических массивов Балтики является Северо-Западная Россия, Прибалтийский регион России (прежде всего — в определяющем гидрографическом плане принадлежности к Балтийскому водному бассейну), Прибалтийская Россия, или, в древности, «Верхняя Русь» (по терминологии, основанной на реконструкциях В. Т. Пашуто). Следуя сообщениям летописи, ее можно обозначить как «Русь Рюрика», имея в виду государственное образование, сформированное во второй половине IX в. на пространстве между Ладогою и Новгородом, Изборском и Белоозером, до Полоцка и Ростова Великого (но не пересекая «линии Западная Двина — Ока») (Лебедев 1993).

Этот регион России, охватывающий современную Ленинградскую, Новгородскую и Псковскую области (с прилегающими территориями Балтийско-Волжского водораздела), интересен прежде всего как зона давнего и длительного взаимодействия этнических массивов славян и финно-угров (прибалтийских, отчасти волжских финнов). С 1982 г. междисциплинарным изучением этой «историко-культурной зоны» (ИКЗ) занялся Межфакультетский семинар по этногенезу и регионалистике, организованный в Санкт-Петербургском университете профессором А. С. Гердом и автором этих строк.

Схема 1. «Дифференциация проблематики», связанной с изучением Северо-Балтийского региона

Семинар последовательно систематизировал материалы широкого круга дисциплин — от археологии до лингвистики — по проблемам славянского этногенеза, критериям выделения ИКЗ и методам их изучения средствами «теории топохрона», механизмам этнокультурного взаимодействия в макро- и микрорегионах Северо-Запада России (Герд, Лебедев 1991; Славяне 1989; Основания регионалистики 1999; Очерки исторической географии 2001). Соответственно, в контексте этих исследований, региональная проблематика (Regionalistica) Северо-Запада реализуется прежде всего как проблематика славяно-финских отношений (Fenno-Slavica), а затем уже включается в более широкий скандо-балтийский контекст (Scandobaltica).

Однако, взятые в полнообъемном историческом диапазоне, хотя бы до основания Санкт-Петербурга (а в реальной истории — с особою интенсивностью развивающиеся именно после этого, в «петербургский период» российской истории XVIII — первой четверти XX вв.), эти уровни исследования синтезируются в особый, собственно петербургский спектр проблематики (Petersburgica). В «петербурговедении» за последние полвека (1952-2002) обозначилась самостоятельная субдисциплина «Археология Петербурга» (Плоткин 2002), но эта археология неразрывно связывается, с одной стороны — последовательно со всеми предшествующими историческими периодами, изучаемыми археологическими средствами (от Санкт-Петербурга — к «Пра-Петербургу» Старой Ладоги), а с другой — с полным объемом аспектов нормального историко-культурного «петербурговедения» от архитектурной до политической истории города на Неве — «Мегалополиса России в Балтийском пространстве Европы» (см. схему 1).Петербургская проблематика, развернутая в полном диапазоне, раскрывает новые, достаточно неожиданные и отдаленные, казалось бы, от «эпохи викингов», но по-своему значимые и для ее понимания горизонты (Лебедев 1993,1995,2000).

Санкт-Петербург представлял собою высшую ступень развития скандобалтийского урбанизма, начальные ступени которого запечатлел урбанизм Ладоги VIII—XVII вв. (с 1704 г. — Старой Ладоги) на Волхове, у берегов Ладожского озера, водном выходе на Балтику, сохранявшей эту позицию в исторической географии России вплоть до 1702 г. Именно из Ладоги осенью этого года русские войска двинулись к истоку Невы из Ладожского озера, стенам островной крепости Нотебург (новгородско-московский Орешек XIV-XVI вв.), а освободив ее от шведов, весной следующего 1703 года взяли шведскую крепость Ниеншанц на Неве, что и сделало возможным затем основание Петропавловской крепости на Заячьем острове в дельте Невы 16 мая 1703 года, положившее начало Санкт-Петербургу.

Основание Санкт-Петербурга для России Петра I означало возвращение на исконный Путь из Варяг в Греки, летописный путь провозвестника российского христианства, апостола Андрея Первозванного. Андреевский стяг российского флота, Орден Св. Андрея — высший орден Российской империи (как и современной России), Андреевские храмы в русских городах Петровской эпохи (а именно таковым предполагалось и посвящение главного соборного храма Санкт-Петербурга Петра Великого) (Агеева 1999: 286-287) со всей определенностью манифестировали именно это возвращение.

Градостроительная структура Санкт-Петербурга середины XVIII в., с «трехлучьем» главных проспектов, продолжавших важнейшие сухопутные магистрали, связавшие столицу — со страною, была безусловно новаторским и уникальным решением, исчерпывающе и непосредственно выразившим главную идею Петра: выход России к морю, в самом прямом и непосредственном смысле слова (трассы, по которым осуществлялся подвоз всего необходимого из глубинных районов России, сходятся у Адмиралтейства, где со стапелей корабли спускались прямо в воды Невы, со свободным выходом в акваторию Финского залива Балтийского моря). При этом планировочная структура города поразительно точно воспроизводит черты архетипической раннегородской структуры северных «виков», протогородских центров эпохи викингов IX-XI вв. (Lebedev 1991; Лебедев, Витязева 2002).

«Петербургский период» российской истории XVIII-XX вв. превратил этот город в Мегалополис Скандобалтики, с современным пятимиллионным населением, на порядок превышающим население любой из других столиц Северной Европы. Особое место Санкт-Петербург занял, и занимает ныне, отмечая 300-летие существования, в формировании и развитии российского национального самосознания.

Именно здесь, в Столице Российской империи, Городе Трех Революций, Блокадном Ленинграде 1941-1944 гг. и Возрожденном Санкт-Петербурге 1991-2003 гг., ставились и решались ключевые проблемы отечественной, а с нею порою — и мировой истории. Ставились и решались как в политической практике, так и в исторической мысли.

В частности, и «варяжский вопрос», как отмечено, ключевой и начальный для русской истории, был и остался проблемой, поставленной (и решаемой) учеными «петербургской научной школы» по преимуществу. Именно Санкт-Петербург как центр формирования российской науки в целом, со времени основания Академии наук, Университета и гимназии при ней по Указу Петра Великого от 1724 года, стал исходным очагом развития исторических исследований, систематизации источников и постановки исследовательских проблем. И одной из первых оказалась «норманская проблема».

Со времен публикации первой систематичной сводки «De Varagis» Г.-З. Байера (1727) и до фундаментального обобщения всех доступных письменных источников в «Призвании шведских родсов» А. А. Куника (Кunik 1844-1845) определилась как источниковедческая база, так и структура проблематики «варяжского вопроса»: историчность летописных «варягов» и варяжских князей во главе Русского государства IX в.; скандинавская этническая принадлежность «варягов»; «варяжское», следовательно скандинавское, происхождение названия «Русь».

Основанные на показаниях древнерусской летописи, прежде всего «Повести временных лет» (и самостоятельных новгородских летописей), эти положения усилиями петербургских академиков, компетентных историков (и при этом не только немцев по происхождению — как цитированные авторы, а также Г.-Ф. Миллер и А. Л. Шлецер, внесшие собственный вклад в разработку «норманской ороблемы») получили в XVIII-XIX вв. серьезное подкрепление данными письменных источников средневековой Европы, Скандинавии, соотнесены со свидетельствами арабских и византийских авторов. «Норманизм» или «норманская теория происхождения Древнерусского государства» стали основою первого обобщения древней русской истории, публиковавшейся с 1816 по 1829 г. «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина, выступающего в этом случае и как основоположник в целом, отечественной исторической науки, и, в частности, как определяющая фигура «петербургской научной школы» (Карамзин 2002: 24-26).