Друг и лейтенант Робина Гуда - Анна Овчинникова

крестного отца Вилла Статли. Его рыжая шевелюра полыхала ярче еле тлеющего костра.

Упившиеся разбойники, распростершись вокруг кострища в причудливых позах, нарушали не менее причудливыми звуками перекличку птиц Шервудского леса.

Сейчас мне полагалось ущипнуть себя за локоть и во всеуслышание пожелать проснуться еще раз. Я не сделал ни того ни другого. С трудом выпутавшись из плаща, отыскал свои шмотки, надел рубашку, обулся и побрел с поляны в лес. По многим причинам мне хотелось побыть одному.

Наткнувшись шагов через сто на маленький ручей, я умылся и сел на поваленное дерево. В этом лесу было полно поваленных деревьев. Как будто никто не рубил их в Шервуде, предоставляя умирать от старости. Некоторые из здешних дубов имели в обхвате метров тридцать, их дупла вполне могли оказаться просторнее кухни в моей «хрущевке»...

—  День добрый... Ау-у-эх!..

Я вскинул гудящую голову: рядом со мной, зевая, опустился на ствол Робин Локсли.

Видок у главаря разбойников был еще тот. Во взъерошенных русых волосах запутались листья березы, на щеке красовались грязные разводы, с лука, который он держал в опущенной руке, свисали зеленые веточки. Поставив лук между коленей, давясь зевотой, Локсли протирал кулаком глаза. Ни дать ни взять эльф с похмелья...

— Ну что? — наконец промямлил разбойник.

— Что — «ну что»?

— Как твоя голова? Вспомнил что-нибудь? Я молча уставился в ручей.

Локсли издал гулкий рычащий звук и энергично встряхнулся. Когда он снова заговорил, его голос звучал уже бодрее.

—  Ну и эль варит вдова Хемлок, клянусь святым Кетбертом! У меня в башке как будто жужжит осиный рой...

Я кивнул — и тут же пожалел об этом. Робин верно подметил насчет роя... К тому же при малейшем движении головы осы начинали озверело кусаться.

— Клянусь, вчера за полночь я увидел на краю кружки Дика плящущего лесного человечка! — пробормотал Робин.

— Ничем не могу помочь... Насчет пляшущих человечков обращайся на Бейкер-стрит к Шерлоку Холмсу...

— Что? Куда? К кому?

— А, неважно...

Я съехал с дерева на землю, выудил из ручья дубовый лист, налепил его себе на лоб и закрыл глаза.

—  А ты, Джон, вчера все орал про какую-то ведьму с котом... И то и дело принимался болтать  на чужом языке...

Я покосился на Робина из-под полуопущенных век. Локсли тоже сполз со ствола и теперь сидел, прислонившись к нему боком; ярко-голубые глаза главаря шервудских разбойников исследовали меня въедливей, чем карие глаза Дикона.

— Могу поклясться, то была не латынь. И не язык норманов. И не язык кельтов...

— Не помню, — я снова зажмурился. — Ничего не помню.

Он заткнулся, и несколько минут длилось блаженное молчание. Потом Робин пробормотал:

—  Я не собирался бить тебя так уж сильно, Джон.

Ну что я мог ответить? Всю жизнь мечтал с утречка с похмелья утешать разбойника двенадцатого века, в котором вдруг проснулись угрызения совести.

Робин шевельнулся, зашуршав лиственным ковром, и заговорил снова:

— И что ты будешь делать, если так и не вспомнишь, куда шел через Шервудский лес?

— Наверное, останусь в Шервуде навсегда.

Я сказал это только для того, чтобы он отвязался... Мне совсем не хотелось думать, что я буду делать, если не сумею вернуться. Меньше всего мне хотелось думать сейчас об этом.

Но, кажется, Робин Гуд воспринял мой ответ совершенно серьезно. Во всяком случае, его голос зазвучал серьезнее, чем когда-либо:

—  Джон, было бы здорово, если бы ты остался. Ты крепко дерешься, ты не побоялся с голыми руками напасть на четырех наемников шерифа, из тебя бы вышел отличный лесной стрелок. Но... если ты решишь остаться, ты и вправду можешь застрять в Шервуде

навсегда.

Открыв глаза, я болезненно прищурился. Теперь Робин передвинулся так, что яркий солнечный свет окутывал его желтым плащом, не позволяя видеть лицо знаменитого разбойника. С огромной неохотой я поднял руку, заслоняясь ладонью от бьющих в глаза лучей... И обнаружил, что лицо Локсли не менее серьезно, чем его голос:

—  Прошлой осенью, когда мы ограбили лондонского легата на Королевском Пути, шериф назначил за поимку каждого из нас пять шиллингов, как за голову волка. Могу поспорить, еще до дня Святого Петра[8] он поднимет цену вдвойне. Если ты останешься здесь, за твою шкуру тоже назначат награду. Ты станешь «волчьей головой», как и все мы. Да, сейчас наступает веселая пора, но зимой... Никто не знает, удастся ли нам пережить следующую зиму!

—  А ведь ты наверняка не знаешь даже, удастся ли тебе пережить следующий день. Верно?

—  Раз сам всемилостивейший король Ричард просит милостыню у английских землепашцев, дабы выкупиться из плена, — в голосе Локсли пробилось прежнее озорство, — в чем может быть уверен бедный лесной разбойник?

—  Робин, — я сбросил со лба мокрый лист, — скажи честно — ты сумасшедший?

Он наклонил голову к плечу, словно собака, пытающаяся понять человеческую речь.

Без особой надежды я постарался растолковать ему свой вопрос... И очень удивился, когда он понял. Робин Гуд отрывисто засмеялся и вскочил на ноги, разметав опавшие листья, как будто моя глупость разом вылечила его от похмелья.

—  Xxxa. А что за прок быть вольным стрелком, если ты будешь дрожать за свою шкуру, как какой-нибудь несчастный нормандский серв[9]? Джон, здесь, в Шервуде, живут те, кто не хочет носить на шее ошейник и лизать хозяйскую руку. Те, кому больше нравится быть вольным волком, которого травят и ловят, чем собакой на цепи, которую кормят и бьют. Не знаю, длинная у нас будет жизнь или короткая, но в этой жизни мы свободнее короля! Над королем стоит Римский Папа, а над нами — только эти дубы да небеса!

Робин Локсли обвел рукой зеленое царство вокруг.

Нет, этот парень вовсе не сумасшедший. Скорее всего, он и вправду не дотянет до старости, но он знает, на что идет.

Я снова прислонился затылком к стволу и пришлепнул на лоб новый мокрый лист.

—  Не знаю, получится ли из меня стрелок... Ни разу в жизни не стрелял из лука.

Вожак разбойников уставился на меня так, словно я внезапно закукарекал.

—  Ни разу в жиз... Джон, а ты уверен, что ты не сарацин?!

Глава седьмая

Бедняки и бедолаги,

Презирая жизнь слуги,

И бездомные бродяги,

У кого одни долги,

Все, кто загнан, неприкаян,

В этот вольный лес бегут,

Потому что здесь хозяин

Славный парень — Робин Гуд!

...И живут да поживают

Всем запретам вопреки

И ничуть не унывают

Эти вольные стрелки, —

Спят, укрывшись звездным небом,

Мох под ребра подложив, —

Им, какой бы холод ни был —

Жив, и славно, если жив!

УТРО В ШЕРВУДСКОМ ЛЕСУ

Я отпустил тетиву и не удержался от крепкого словца.

Опять!

Опять моя стрела чуть не разминулась с мишенью. А вот стрела Кеннета Беспалого воткнулась точно в центр набитого шерстью мешка, подвешенного к ветке вяза на другом краю поляны.

Черт, если Кеннет почти никогда не дает промаха, даже стреляя с левой руки, как же он стрелял до того, как палач отсек ему на правой руке большой, указательный и средний пальцы?! Обычно такая мера заставляла браконьера навсегда позабыть о луке, но на этот раз наказание не достигло цели.

Каждое утро Кеннет просыпался раньше других вольных стрелков и подвешивал к ветке мешок из дерюги, плотно набитый овечьей шерстью. Он отходил на другой конец поляны, просовывал искалеченную правую руку в привязанную к стержню лука ременную петлю, затягивал ремень зубами и с угрюмым упорством начинал тренироваться в стрельбе.

Я никак не мог взять в толк, зачем ему нужны такие тренировки. Кен и без того стрелял не хуже остальных шервудских парней, кроме Робина Гуда — но Робин в счет не шел. Вожак аутло как будто родился с луком в руках и на моей памяти ни разу не промахнулся по цели даже на полпальца. Уверен, он смог бы стрелять и под проливным дождем, и во время бури, и балансируя на раскачивающейся ветке, и даже стоя на голове... Вряд ли Кеннет Беспалый сумеет когда-нибудь добиться таких результатов.

Крестьяне в окрестных деревнях болтали, будто Робин Локсли — не сын Эллен Локсли из Халламшира, а подменыш; будто первенца Эллен похитила лесная нечисть, подбросив вместо него в колыбель свое дитя. И, дескать, рядом с подкидышем в колыбельке приемные родители обнаружили лук, из которого Робин начал стрелять чуть ли не в младенчестве.

Глядя на то, как Локсли стреляет сейчас, я почти готов был поверить в то, что он — подкинутый эльф.

А глядя на то, как стреляю я, наверняка каждый решил бы, что я — подкинутый тролль. Может быть, в России двадцать первого века мои успехи могли бы показаться вполне сносными, но в Англии двенадцатого...