Ледяная река - Ариэль Лохен

но я ни разу не видела, чтобы наши сыновья вызывались ее делать после пары часов сна. Ханна возвращается к веретену, а Долли вытирает стол. Обе странно молчаливы.

– Ну, и что же важное вы от меня скрываете?

И опять обмен взглядами. На этот раз я замечаю, что Ханна качает головой, будто безмолвно командует: «Не говори ничего».

Но Долли всегда была храбрее старшей сестры и еще не научилась хранить от меня секреты.

– Вчера драка была. На балу.

– И кто подрался?

– Сайрес и Джошуа Бёрджес.

От этой новости я резко поднимаю голову.

– Почему? – спрашиваю я, щурясь.

– Это я виновата, – говорит Ханна. Ее выразительные глаза излучают гнев, не страх. – Бёрджес позвал меня танцевать, а я отказалась.

– Он к ней весь вечер приставал, мама, – говорит Долли. – Но Сайрес на него бросился, только когда Бёрджес схватил Ханну за руку и потащил на танцплощадку. Дрались они недолго, но пару раз Бёрджес удачно попал, так что у Сайреса синяк под глазом и губа разбита. Все пройдет. А вот Бёрджес наверняка месяц хромать будет.

Открываю рот, чтобы сказать, что он уже никуда хромать не будет, но тут же закрываю. Девочки еще не знают, что он мертв, а я не могу им рассказать, пока не поговорю с Эфраимом.

Подзываю к себе старшую дочь.

– Покажи, где он тебя схватил.

– Да это ерунда, – говорит она, возвращаясь к работе.

– Ханна. – Одного этого слова достаточно, чтобы она поняла – я не прошу, а требую.

Ханна роняет веретено в корзину, расстегивает блузку и высвобождает левую руку. На гладкой светлой коже кошмарный красно-синий синяк. Я различаю пять отчетливых следов пальцев. Бёрджес не просто ее схватил. Он изо всех сил сжал ей руку и дернул, аж ногтями вцепился. В этом синяке чувствуется насилие, от которого меня мутит.

Я провожу ладонью по вспухшей коже. Меня охватывает ярость от того, что сделал Бёрджес, и хочется сказать спасибо тому, кто сломал ему пальцы.

– А после драки что случилось?

– Его вышвырнули с танцев. Сайрес, Джонатан, Сэм, еще несколько ребят. Схватили его за руки и за ноги, выволокли и бросили в снег. Он так и не вернулся.

Я откашливаюсь, чтобы скрыть волнение в голосе.

– Ты ни в чем не виновата, Ханна. Ты не обязана танцевать с тем, с кем не хочешь, или делать что-то еще в таком духе. Ты права, что отказала ему, а Сайрес прав, что врезал ему за то, что он тебя тронул.

«О господи, – думаю я, войдя в свою рабочую комнату, чтобы убрать вещи. – А что еще Сайрес вчера вечером сделал с Бёрджесом?»

Успокоившись, я возвращаюсь к домашнему очагу, где над огнем висит большой чугунный котелок, и наливаю в миску похлебку для Сэма Дэвина.

– И хлеб тоже готов. – Долли показывает на несколько длинных холмиков на кухонном столе, накрытых льняными полотенцами.

Я кладу на поднос толстый ломоть теплого хлеба с тремя кусками масла и иду поговорить с нашим пациентом. В дверь я не стучусь и о своем приходе не объявляю; когда я толкаю дверь, она открывается с негромким скрипом. Встревоженный Сэм резко садится в постели. Рот у него открыт, волосы встрепаны, он сам выглядит как утопленник и вцепился в одеяло с такой силой, что костяшки пальцев побелели. По Сэму видно, что падение в реку не прошло для него бесследно – руки и лицо в царапинах, на правом плече синяки.

– Мистрис Баллард. – Он приветствует меня вежливым кивком.

– Рада, что ты жив, – весело говорю я.

Сэм откидывается к изголовью и натягивает одеяло повыше на голую грудь, как будто смущается. Как будто половина обитателей этого дома не успела увидеть его в чем мать родила. Ему не мешало бы побриться, постричься и ночь поспать, но в целом он в приличной форме. Сэм высокого роста, спина у него крепкая, хотя такие рыжие волосы лучше смотрелись бы у женщины, обычно он выглядит скорее румяным, чем обгоревшим на солнце.

– Ну, в какой-то момент я испугался, что мне конец, – говорит Сэм.

– Риск такой был. Во всяком случае, так мне говорили.

Я ставлю поднос на край стола и отхожу в сторону.

– Есть хочешь?

– Очень. Спасибо.

Сэм наклоняется за подносом и переставляет его себе на колени. Наверное, он заметил одну из моих дочерей сквозь открытую дверь, потому что сердито уставился на что-то у меня за плечом.

– Можно мне мою одежду? Я хочу домой.

Я еще ни разу не видела взрослого мужчину, который, если ему не позволяют что-то сделать, не начинает вести себя как ребенок. Сэм так хмурит брови, что похож на недовольного малыша, и я с трудом сдерживаю смех.

– Разумеется. Думаю, она уже высохла, – говорю я ему.

Сэм опускает ложку в похлебку, но останавливается, не донеся ее до рта, когда я говорю:

– Но перед уходом ты мог бы мне кое в чем помочь. Если ты не против, конечно.

– В чем это?

Я закрываю дверь, пересекаю комнату и сажусь на деревянный сундук под окном. Сложив руки на коленях, я успокаивающе улыбаюсь ему.

– Я хотела бы точно знать, что именно ты видел утром подо льдом.

Он резко откидывается назад, и похлебка выплескивается из ложки обратно. В глазах у него что-то мелькает – то ли ужас, то ли страх, а может, отвращение, – но потом он опускает голову и смотрит в миску, скрывая свои чувства.

– Зачем вам знать такие вещи?

– Я только что пришла из таверны.

Он резко поднимает голову и смотрит на меня. Я добавляю:

– Меня позвали осмотреть тело. Мне было бы полезно знать, что именно подо льдом видел ты.

– Мертвеца. Но это вы уже знаете.

– Да. Но ты понял, кто это?

Сэм не торопится отвечать; он сжимает зубы, видно, как он весь напрягся.

– Не сразу. Было темно. Солнце еще не взошло.

– Но не настолько темно, чтобы ты его принял за бревно или мусор. Ты догадался, что это человек.

– Ну, я увидел его лицо, оно было всего в дюйме под поверхностью льда, смотрело на меня в упор, когда меня вытаскивали. Под водой-то мало что было видно, просто какой-то темный комок. А вот снаружи все стало очевидно.

– И тогда ты его узнал?

– Я достаточно часто видел Бёрджеса, чтобы узнать его в лицо.

– Его повесили, Сэм.

Он сглатывает.

– Кто…

– Я знаю, кое-кто не прочь увидеть его мертвым.

С минуту он смотрит на меня, а потом задает очевидный вопрос:

– Например, Джозеф Норт?

Я наклоняюсь вперед и упираюсь локтями в колени.

– Без веревки такое трудно будет доказать. Я поспрашивала в таверне, но никто не видел веревки, когда его вырубали изо льда. В воде что-нибудь было? Ничего такого не помнишь?

– Нет.

Аппетит у Сэма Дэвина куда-то улетучился. Он опускает ложку в миску и отодвигает поднос.

– Я очень благодарен вам за доброту, мистрис Баллард. Правда. Но я пойду уже к Мэй, она, наверное, с ума сходит от беспокойства.

* * *

Когда Джонатан возвращается от Мэй Кимбл, которой рассказывал о происшествии, я выхожу на улицу поговорить с ним. Он подъезжает на телеге к калитке, слезает с козел и замечает меня.

– Я приехал отвезти Сэма домой, – говорит он.

– Что случилось вчера вечером?

У Джонатана, как у половины моих детей, отцовские глаза, и я вижу вспышку ужаса в этой глубокой чистой голубизне. Но всего на секунду. Потом он